Рябиновый берег - Элеонора Гильм

class="p1">К вечеру они в четыре руки приготовили скоромный стол: постные блины с рыбным припеком, кашу на воде и большой горшок похлебки с рыбой и сарацинским зерном[85] – дня на три, не меньше.

Только поблагодарили за пищу и взялись за ложки, как кто-то заколотил в оконце с криком: «Наши приехали!»

Верно, братцы вернулись – и в избе словно стало светлей.

– А дух-то какой! Прямо к столу успели! – радовался Ромаха и как был, в тулупе и сапогах, вознамерился идти трапезничать.

– А ну брысь! – шутливо возмутилась Леонтиха и хлестнула его утиркой по плечу.

Потом он снял грязную одежу, помыл руки под бдительным присмотром старухи, принялся что-то весело рассказывать, дразнить Фомку. Только Сусанне с Петром было вовсе не до них.

Всякое расставание словно приближало их друг к другу. И сейчас она стягивала с мужниных плеч кафтан – уж не синий, зеленый. Ставила к печи тяжеленные сапоги. Лила водицы, чтобы он ополоснул уставшее лицо. И все ворковала: как скучала по нему; у Фомушки появился третий зубок; Домна с Богдашкой нашли избу в двадцати шагах, раз – и прибежали гости.

– Братец, чего не сказываешь женке, как волчью стаю одолел? – ворвался в тихую беседу задорный голос Ромахи. – А еще о том, что младший братец подмогу привел.

– Волчью стаю?

У Сусанны тут же ослабели ноги, так и села бы на пол, ежели бы муж не поддержал, не прижал к себе крепко.

– Слушай ты его боле. Языком-то мелет, – неохотно сказал он.

И женка сразу поняла: бережет, правды не говорит.

Мужиков усадили за стол, накормили всем сготовленным – и Сусанна поблагодарила старуху, что решила завести стряпни на десятерых.

Ромаха, не подумав поблагодарить стряпух, поменял одежу да отправился в гости, старуха укачала Фомушку и сама легла спать, оставив одну лучину, а Сусанна и Петр сидели, взявшись за руки, и целовались, будто впервые испробовав друг друга на вкус.

– Худо без тебя, – шептал ей муж на ухо.

Позабывши обо всяких запретах, они согревали друг друга на узкой лежанке. Петровы руки вновь и вновь гладили ее пополневшую грудь, потом спускались на бедра, легонько, словно и не сильный казак, что одолел волчью стаю и еще сорок недругов.

Сусанна отвечала той же лаской, всматривалась в лицо его. Темнота прятала увечье и открывала не всем ясное: муж ее хорош, лучше и не сыскать.

* * *

Братцы спозаранку ушли на двор воеводы. Сусанна уж испекла пшеничного хлеба и пирогов, вычистила избу сверху донизу, вместе с Домной и вездесущим Богдашкой сходила на реку, перездоровалась со всеми соседками.

А Петр все не ворачивался.

Ромаха давно пришел. Он возился во дворе: чистил пищали, сушил лыжи и заплечные сумы, чинил сапоги – у ретивца оторвались подметки. Он, что было чудно, молчал, только насвистывал что-то про волка и молодца.

Бабье терпение – как снег на крыше. Терпит-терпит да ка-а-ак сползет с громким треском. Сусанна многажды проходила мимо мужнина братца и все не решалась завести беседу.

– Пирогом-то накормишь? – наконец спросил Ромаха, встал с чурбака и потянулся, как довольный, разомлевший на солнце пес.

– Словно когда-то голодным ходил. – Сусанна разгневалась для вида, а сама побежала накрывать на стол да кормить окаянного родича.

Наконец, когда он насытился и вытер пальцы о края вышитой красным скатерки, молвила:

– Верно говоришь, не врешь? И правда мужа моего от смертушки спас?

Довольный Ромаха не стал отпираться и изображать молчуна, вывалил на нее весь ворох пережитого: зарубки на деревьях, в коих и не разобраться, лыжи, разлетевшиеся на куски, долгий путь по вогульским буеракам и помощь.

– Вот какой оберег неруси нам дали. – Он отыскал в заплечном братнином мешке волка с огромной пастью. – Гляди!

Сусанна взяла волка в обе ладошки, вгляделась в его крохотные глаза-бусины и решила, что будет он лежать в сундуке с самыми ценными вещами.

– Можно с вами жить буду? Богоматерью клянусь, я… – Ромаха запнулся, не желая называть свой грех.

– Ежели не будешь на меня глядеть, – милостиво разрешила Сусанна. – Только помни: я тебе сестрица, об ином и мыслить не смей. Про женку свою Параню думай, про сынка.

Ромаха дернул серьгу в левом ухе, поморщился – видно, перестарался. Всякий бы сейчас разглядел на приятном лице его явное нежелание соглашаться с мудрыми словами Сусанны.

– Чего? – резко спросила она, всей душой желая, чтобы у мужа не было никаких братцев, никаких клятв и обязанностей по воспитанию недорослей.

– Божусь пред… – Он не закончил, глазами указав на две иконы – Христа Спасителя в серебряной ризе и Николая Угодника.

Тем беседа закончилась. Она выгнала Ромаху во двор, чтобы накормить сынка без лишних глаз. Оголодавший Фомушка радостно чавкал, щурил синие глазенки и не жалеючи дергал мать за длинную косу.

Оббив порог, Ромаха вернулся в избу, принялся для виду что-то мастерить – ложку иль миску. Сусанна возилась с грязными мисками да горшками, склонилась над лоханью, терла щелочь. И хребтом своим чуяла: глядит, несмотря на все обещания.

Петр пришел домой в сумерках, довольный. На все вопросы домочадцев отвечал загадочным:

– Чуть погодите, я вам все расскажу про воеводу да про дела. Настанет срок.

А еще заставил женку, что собралась уже спать, выйти во двор. Накинув на рубаху сирейский платок, она, позевывая, отправилась вслед за мужем – разве можно спорить с хозяином? – и тут же радостно завопила:

– Вернулся!

– Куда там! Я его привел, – сказал Петр и потрепал Белоноса по длинным, стоящим торчком ушам.

Пес согласно гавкнул и съел две миски похлебки, оголодав за две седмицы свободы.

8. Бабы

Весна в Сибири приходит быстро. Раз! – почернел снег на пригорках, скукожился, подернулся тоской по былому разгулу. Два! – побежали ручьи звонкие, сказать бы чистые – а нет, полно всякого сора. Три! – выглянуло солнце да обсушило мокроту.

Василий Парильщик[86] принес верхотурским землям настоящее тепло. Земля, раскинувшаяся под благодатными лучами солнца, так и манила к себе: прижмись ладонями, поблагодари матушку, помолись о добром урожае.

– Неспроста печет. Хорошо земля уродит, – обещала Леонтиха. И добавляла, будто с укором: – Не ленись, дочка.

Она теперь часто выходила во двор, садилась на лавку – два чурбана да меж ними грубо отесанная доска – и грелась. Фомушку устраивали рядом, кутали в теплые одежи, а он так и норовил все сбросить с себя да поползти, будто кутенок, по доброй черной земле.

У Сусанны весной прибавилось работы.

Двор Леонтихи зарос бурьяном: желтыми космами стелился пырей, там и сям возле