Ночной корабль: Стихотворения и письма - Мария Вега

И еще почему хочу дать Вам себя – Орленка, что это изображение его не покидало с тех пор, что мы нашли друг друга, и в нем много его самого. То, что от него, не может не принести счастья.

Крепко целую. Ваша Вега

60.

8 мая 1975

Дорогая Светлана,

выбравшись из того, что было «Домом Покоя» и превратилось в круг ада, я была в таком упадке, что тут же заболела. Какой-то даровой доктор из поликлиники принялся искать у меня все несуществующие болезни, и, убедившись, не без грусти, что у меня нет ни флебита, ни холеры, ни колик в печени, соблаговолил, под конец, посмотреть мое горло и найти ангину. Я так от этого осмотра устала, что расплакалась, и тут, неожиданно, мой эскулап обрадовался, найдя «жемчужное зерно». «Вы плачете? – тихо спросил он, нежно кладя руку мне на голову, – вам страшно?» «Нет, – свирепо сказала я, вывертываясь из-под отеческой руки. – Я не испытываю страха, я не страдаю манией преследования и галлюцинациями. Но я переустала и сильно озябла, пока Вы меня осматривали, хочу пить и не в силах сделать себе чай». Разочарованный, он ушел, а я всё еще стучу зубами. Эта никчемная болезнь длится 8 дней, но сегодня стало легче, я даже без отвращения съела два сухаря, выпила чашку кофе и принялась играть в такую игру: что за страна, что за дом, где я живу, и как я сюда попала?

Смутно помню, что привезли меня в машине, что где-то рядом старый Берн, медвежий ров, «Сад Роз» и очень древние башни да синяя река, но может быть, что ничего этого и нет. Еще запомнились сады, полные магнолии, вырезанных из картона, – как вырезано теперь всё в отжившем для меня городе. Мансарда же моя, открывшаяся мне сегодня, когда я начала приходить в себя, – лучшая из всех и Вам вполне подошла бы, перенесись она в Москву. Далеко не клетка для канарейки, комната эта имеет 5 метров в ширину и почти столько же в длину. Стены, как все чердачные, скошены, что придает им уют, облицованы белыми плитками, изолирующими от шума. В стене — белый, ввинченный фонарь, совсем как иллюминатор в каюте корабля. Большая лампа на бронзовой высокой ноге стоит на полу, между дубовым столом и глубоким черным креслом, вдоль одной из стен – низкая дубовая библиотека. Наивные белые занавесочки на окнах, телефон у изголовья кровати. Есть коридор, маленькая симпатичная кухня, ванна – сидячая, что я люблю. Эти декорации приятны, но так же нереальны, как неживые магналии. В доме (из-за плиток «анти-шум») – гробовая тишина. Может быть, здесь вообще никто не живет, а может, и самого дома тоже нет.

Глядя в окно, можно играть дальше. Крыши черепичные, всё тонет в густой зелени, главное – в необъяснимой тишине. Рядом – рощица. Единственный живой звук – птичьи голоса. Долго держала окно открытым: опять появилась та невидимая птичка, кото­рую я три года слушала, когда давала уроки в этой части города, она поет только здесь. Судя по голосу, – маленькая. И негромко поет-говорит, но сквозь весь птичий гомон ее слышно. Она как-то отчаянно одинока.

Целую Вас крепко, жду письма, на адрес Маргариты Бергер. Есть ли почта здесь, в этой бесконечной зелени, я еще не знаю.

Ваша Вега

61.

19 мая 1975

Моя дорогая Светлана,

торжественно сообщаю, что известная Вам Вега сегодня поднялась с одра болезни, ходит на макаронных, вареных ногах и чувствует, что зверские антибиотики взяли-таки верх над всей борзой сворой стрептококков. Выйду впервые послезавтра и получу Ваш пакет, загадочно полученный посольством, несмотря на адрес Маргариты, по которому Вы его отправили, как я и просила. Не стоит и понимать.

Конечно, кроме антибиотиков, помогло и то, что я спала, как медведь в берлоге, в этой сплошной тишине, и отоспалась за долгие бессонницы и за весь ужас укладки, чистки, переезда и отчаянного нервного потрясения.

Звонил Вергилий, просит никуда не выезжать из Берна, ввиду скорости «последних мер». Верить ли? Не верю, но… жду!

Будь Вы рядом, я могла бы найти утешение в том, чтобы говорить о Крылатом. Здесь – могу ли я о нем говорить?! Мне, представьте, сказала (в утешенье) одна соболезнующая особа: «Я гораздо больше пережила, чем Вы: не одного, а целых трех мужей похоронила, от всех на память оставила по паре запонок и всегда над ними плачу. Вы такого не переживали!» О себе можно только молчать.

Читали ли Вы «Гаспара Хаузера» (автор – Вассерман), был ли он переведен на русский? Одна из моих любимых. Так вот, маленького Гаспара всё детство держали в подземелье, ему приносили пищу, но никто с ним не говорил, он никогда не слышал человеческого голоса и не умел говорить. Всё его имущество состояло из маленькой белой деревянной лошадки, – единственного друга.

На моем чердачке я чувствую себя подчас Гаспаром и беру с полки ту крошечную белую лошадку (мой Пегас), которую Вы мне подарили. Представьте себе это одиночество в чужих стенах.

Целую Вас и люблю. До послезавтра!

Ваша Вега

62.

22 мая 1975

Моя дорогая Светлана!

Как изумительно начался этот день, – наше с Крылатым заветное число, когда я в полночь вошла в «елочный» домик за горбом земли! Рано проснувшись, я его поздравила и всё думала, чем отметить этот день? В открытые окна сально пахло сиренью. Это были его любимые цветы. Я спрашивала себя, где, из какого сада можно будет утащить хоть одну ветку для него, как вдруг явилась гостья. Вошел не человек, а огромное, невероятное, бледно лиловое облако сирени – целое дерево! Потом, из-за этого Врубеля, вынырнуло сбоку маленькое лицо в белом чепчике – знакомая медсестра, которую я видела когда-то где-то, радостно поздоровалась и сказала, что, узнав, где я теперь живу, (а она немного успела поухаживать за Крылатым…), она вдруг решила, что я буду рада сирени и вчера, с вечера, срезала все, что смола удержать рука, и вот привезла мне, поездом, потому что живет теперь не в Берне, а на Тунском озере, и теперь ей надо спешить на работу. Эстер, так звали мою чудесную гостью, исчезла сразу и я поняла, что ее вообще не было, сирень пришла сама. Какой подарок Крылатому!!!

Второе событие, отметившее наше число, – Ваша книга стихов, а всего невероятнее, пожалуй, даже всего страшнее, – по своему проникновению, по одухотворенности, по нездешнему, уже из иных миров, подходу к тому, что для меня вся правда, вся крылатость, весь уход, всё слияние с «небом насущным», всё олицетворение Крылатого и его сущности – всё это в легком, как ветер, как вдохновение, рисунке, посвященном его памяти. Это прекрасно, более того – совершенно, и я не от горя плакала, держа перед собою Ваш рисунок, а от счастья.

Теперь о загадочности самой бандероли, невзирая на адрес, она вдруг оказалась на столе… в советском посольстве, и кто-то в ее получении расписался. Подписал явно Бегемот!