Новый Мир ( № 4 2008) - Новый Мир Новый Мир

Стихи Степановой работают на разгон сюжета, а не на его торможение, как это часто случается в крупных поэтических вещах. Читателя только слегка встряхивает на рифмах, как на рельсовых стыках. Это умение заставить поэзию со всеми ее ритмами, рифмами и прочими аллитерациями работать на сюжет и есть, вероятно, самое крупное достижение “Прозы Ивана Сидорова” в исполнении Марии Степановой. Если такие вещи становятся модными, “энергия общественного опыта” хотя бы отчасти направлена в нужную сторону, и тех, кому русская поэзия небезразлична, это должно только радовать.

Александр Левин. Песни неба и земли. М., “Новое литературное обозрение”, 2007, 275 стр.

Свои стихи Александр Левин не читает, а поет. То есть фактически в книге представлены тексты песен. Я давно обратил внимание, что лучшие барды (назовем так поэтов, поющих свои стихи) исключительно талантливые версификаторы. От того, как рифмовал Высоцкий, от того, что выделывает со стихом Михаил Щербаков, не может не пробирать холодок восторга. Другое дело, что стихи — не вирши и виртуозная версификация — не гарантия успеха. Но и это направление в поэзии имеет полное право на существование.

Я люблю напетые стихи, если они стихи. А Левин поет именно стихи. Но то, что он их поет и авторское исполнение как бы предполагается, придает стихам определенную специфику. Музыка и голос как бы смягчают, подплавляют семантику. И смысл высказывания начинает течь как воск. Левин делает из этого довольно радикальные выводы: он пишет разнообразные вариации на тему “глокой куздры”. У него есть и стихотворение, названное “От Щербы”: “Не курдячь. / Не куздри. / Не бокрей сам и не желай другим. / Не будлани ближнего своего”. Иногда это весело. Иногда не очень.

Если бы Левин свои тексты только пел, я бы о них сейчас не писал, но он издает книги, то есть предполагает, что стихи могут быть прочитаны и без музыки. И вот здесь многое меняется. То, что под музыку было весело — все “комарабли”, они же “дирижабри”, а также “кудаблины-тудаблины”, — при чтении очевидно утомляют.

Но у Левина есть и другие стихи, они тоже подаются в игровой оправе, но, вчитываясь, ощущаешь их нешуточную боль. И боль эта иногда оказывается твоей.

Стихотворение “Тридцать первого числа…” заканчивается так: “где стоим мы, прижимая к нашей призрачной груди / две картонные коробки с порошковым молоком”. Дата написания: “30 мая — 10 июня 1992”.

Весной 1992 года я остался без работы. Я был программистом, и мне казалось, что люди моей профессии нужны при любой власти в любой стране. Как выяснилось, нет. Денег не было совсем. Чем кормить двух маленьких детей и кошку Симу, нам с Олей было непонятно. И тогда из Германии мы получили посылку “с гуманитарной помощью”. В посылке были “две коробки с порошковым молоком”.

“Тридцать первое число” Левин тоже поет (песня есть на вложенном в книгу CD), но мне уже как-то нет дела до того, хороша ли версификация и не “потек” ли смысл высказывания. Я слушаю. И вижу нас с Олей — молодых, растерянных, униженных. Далеких. Призрачных. Несуществующих.

Всеволод Емелин. Спам. М., “Ракета”, 2007, 144 стр.

Лидия Гинзбург пишет об отношении Ахматовой к Олейникову: “Она думает, что Олейников — шутка, что вообще так шутят”2, — и приводит свои слова, сказанные поэту: “Я люблю ваши стихи больше стихов Заболоцкого... Вы расшиблись в лепешку ради того, чтобы зазвучало какое-то слово... А он не расшибся”3.

Я здесь не буду сравнивать Олейникова и Заболоцкого. Мне-то как раз кажется, что Заболоцкий еще как “расшибся”. Но дело не в этом. Гинзбург напрямую сравнивает Заболоцкого и Олейникова, как бы их чистое значение для русской поэзии и культуры, и находит Олейникова — отнюдь не легким мастером игрового пера, а большим поэтом. И с этим не согласиться нельзя.

— Можно ли сравнить Емелина с Олейниковым?

— Да вы что, с ума сошли, любезнейший? Где Олейников, а где Емелин? Олейников — классик, а Емелин, простите, кто такой? Так, почеркушки под чекушку. Ну в самом лучшем случае — изобретательный провокатор, талантливый пародист. Читаешь — смешно. Закрыл — забыл.

Может, и так. А может, и не совсем так. “Лежит Володя Подкопаев / И издает чуднбые звуки — / А это он ведь умирает, / Попив паленой тормозухи”.

А Володя-то на самом деле умирает. Безо всякой игры. Тормозуха тебе — не клюквенный сок.

“Страшно жить на этом свете, / в нем отсутствует уют”, и за последние лет семьдесят мало что на этом свете переменилось.

Про поэта Сергея Копыткина. Авторы проекта Михаил Сапего, Игорь Шушарин, Дмитрий Дроздецкий, при участии Елены Летенковой. Продюсер Михаил Сапего. М., “Красный матрос”, 2007, 124 стр.

Эту книгу подарил мне один из ее авторов — Леонид Юзефович. От него же я узнал историю ее создания. Юзефович писал сценарий для телефильма “Гибель империи”, который вышел на Первом канале в 2005 году. И в этот сценарий он включил поразившие его стихи неизвестного поэта “В полевом лазарете”. Предполагалось, что в фильме прозвучит песня на эти стихи. Правда, в фильм песня не вошла, но группа “Любэ” сняла видеоклип. И этот клип имел большой успех. “Красный матрос” заинтересовался судьбой неизвестного поэта, и в результате появилась книга “Про поэта Сергея Копыткина”. Здесь приводится увлекательная история разысканий имени автора стихов и подробностей его биографии.

Сергей Копыткин (1882 — 1920) служил на железной дороге, писал заметки и стихи. Во время Первой мировой войны у него вышли две поэтических книги. Репринт одной из них — “Песни о войне” — приведен в издании, осуществленном “Красным матросом”. Его стихи и песни на его стихи были очень популярны во время германской войны. Копыткин любил государя и любил поэзию, верил в торжество русского оружия над тевтоном и стоял за войну до победного конца. Обстоятельства его смерти авторам проекта выяснить не удалось.

Несмотря на трогательное и совершенно простительное желание авторов доказать, что Копыткин был настоящим поэтом, можно довольно уверенно сказать — приведенный корпус стихов говорит, что дарование его было очень скромным. Практически все стихи Копыткина — это рифмованные штампы, он несамостоятелен и крайне робок в своей поэтической работе. И если вспомнить, кто писал в одно время с ним, совсем неудивительно, что поэзия Копыткина оказалась прочно и надолго забытой.

И все это так, за одним исключением, которое кажется поразительным: это и есть стихотворение “В полевом лазарете”. Я приведу его полностью (в современной орфографии):

Ночь порвет наболевшие нити.

Вряд ли их дотянуть до утра.

Я прошу об одном, напишите,

Напишите три строчки, сестра.

Вот вам адрес жены моей бедной,

Напишите ей несколько слов,

Что я в руку контужен безвредно,

Поправляюсь и буду здоров.

Напишите, что мальчика Вову

Я целую как только могу.

И австрийскую каску из Львова

Я в подарок ему берегу.

А отцу напишите отдельно,

Как прославлен наш доблестный полк

И что в грудь я был ранен смертельно,

Исполняя мой воинский долг.

Кажется, Копыткин хотел написать вполне традиционный текст: письмо умирающего домой — будь то ямщик или солдат, — но первые две строки вдруг резко отклонились от традиционной поэтики. Не “я дотяну до утра”, а “их дотянуть до утра”. Этот неожиданный крен сломал традиционный штамп, и появилась настоящая поэзия. Если вторая строфа вполне укладывается в канон, то в третьей — про мальчика Вову — Копыткин опять оступается, стихи теряют равновесие и вырываются из предписанной рамки. (Эту строфу процитировал Владимир Набоков в “Машеньке”.) Кажется, Копыткин и сам не вполне осознавал свою удачу, но, к счастью, не стал выправлять “ошибку”.

Необычайная популярность песни на эти стихи, может быть, и объясняется тем, что в жесткие жанровые рамки вдруг по ошибке проникла поэзия и окрасила слово такой искренней, пронзительной нотой, что не почувствовать это невозможно. Получилась замечательная схема: первая строфа резко отступает от романсового канона, вторая — возвращается, третья — снова отступает, а четвертая фиксирует жанровую принадлежность.

Ничего сравнимого (даже близко) по силе в книге Копыткина нет. Но он достоин остаться в русской поэзии, потому что однажды так плодотворно ошибся. Впрочем, может быть, и вся поэзия — это история ошибок? Просто большие поэты “ошибаются” чаще.