Жестокие всходы - Тимофей Николайцев

принял расшатывать кладку, налегая на пружинистую железяку, как на рычаг. Вскоре весь очаг закачался, будто гнилой зуб. К тому времени Эрвин уже основательно взмок. Кочерга — и та согнулась, превратившись в скрученную вдоль оси закорючку. Пока не посыпались кирпичные половинки, Эрвин уже утомлённо прикидывал — не отступиться ли… Конечно, времени на поиски уже почти не оставалось — вот-вот Глина отпустит людей, и они толпами побредут в разные стороны прочь от Колодца. Но в конце концов Хозяин мог бы просто купить себе котёл, если он так ему нужен. При его-то деньжищах — мог заказать в мастерских, и сделали бы какой хочешь… хоть медный, хоть из чистого золота.

«Так трудно стало воровать! — неожиданно для самого себе подумал он, пока выковыривал из кирпичного жерла увесистое медное полушарие. — Такое чувство, будто я один за всех четверых деньги зарабатываю!»

Но справившись с грудой кирпичного боя, в который превратился очаг зеленщика, и упаковав жаровню в подобранный тут же мешок, он погнал прочь от себя эти крамольные мысли. Хозяину виднее… так что не стоит слишком много рассуждать и, вообще, задаваться вопросами. Луций был самым щедрым хозяином на свете, раз посулил Кривощёкому то, о чём он сам в свою дюжину лет и мечтать-то даже не смел.

Эрвин сладко прикрыл глаза, припоминая вчерашние обещания… Когда Хозяин Луций, новый Наместник, воцарится над городом — быть ему, Эрвину, известному в городе как Кривощёкий, бессменным и вечным квартальным старшиной! Над всей Волопайской стороной, разумеется…

Закинув мешок через плечо, он сломя голову нёсся назад вдоль улицы… и уже представлял себе высокий дом над Свайным — конечно же каменный дом, не избу… добротный, а может, и двухэтажный. Дом будет весь обнесён стеной, как у того купца с голокожими псами. У Эрвина стена тоже будет высокой, но в меру — только чтоб окна первых этажей скрыть от чужих завистливых глаз, а из окон второго был бы виден лог и его противоположный городской берег. Разумеется, его дом должен быть самым высоким на Волопайке, так что строить новые дома выше одного этажа или надстраивать старые он запретит же первым делом…

Он так и пробегал перекрёсток за перекрёстком — на ходу подмечая в чужих домах и дворах интересные детали, которые обязательно воплотит у себя, как только придёт его время. Ношу свою он старался держать коротко, перехватив мешковину около самой жаровни, но та всё равно своевольничала — моталась на плече из стороны в сторону, беспрестанно поддавала ему по заднице.

Наверное, пока он добежит до конца Ремесленной, там будет такой синяк, что без нужны и не присядешь потом.

Но всё это станет неважным, когда, наконец, придёт его время… Он будет смотреть на город сверху — мощёная дорожка пойдёт от самого крыльца к Свайному мосту… который скотники, оставшиеся без работы, восстановят по его приказу… ибо нельзя же, чтоб квартальный старшина давал круголя через городскую дамбу! Хозяин конечно же даст ему право нанимать прислугу, а может даже отрядит для строительства подневольных каменотёсов. Они ведь все разом станут подневольными, едва Хозяин воцарится… Кривощёкий на бегу даже попытался прикинуть, кого из своих волопайских мужиков можно будет поставить над каменотёсами, следить за постройкой моста и дома…, но вот так, сходу — ни на кого не подумалось. Отца своего Эрвин и в глаза никогда не видел, а возвышать дядьёв, которые до сих пор время от времени подкидывали ему пенделей по поводу и без повода — Кривощёкий, конечно, и не подумает.

Если нет надежды на старую родню — стоило завести новую. Наверное, ему нужно будет заранее выяснить на Волопайке имена тех, чья дочь к нужному времени окажется не слишком старой для него. И, к тому же, будет не слишком соплива — чтоб не ждать, пока она созреет, да потом ещё и уламывать… ведь всего через пару-тройку лет Эрвин и сам уже войдёт в тот возраст, когда ему захочется бабу.

Да, пожалуй, до той поры он ещё успеет выбрать себе что-то подходящее…

Особенных красавиц на Волопайке отродясь не водилось, но Кривощёкому и не нужна была красавица. Зачем? Ночью на ощупь — они, должно быть, все одинаковые. А вот симпатичных девок, презрительно воротящих взгляд от его поганой щеки, Эрвин терпеть не мог. Этаких-то цац — он сразу же отправит месить босыми ногами глину для стройки. Да, точно… Пусть все более‑менее породистые кобылки хоть разок поработают как порядочная лошадь, и устанут так, как устают лошади, не понаслышке знакомые с кнутом. Вот тогда Эрвин и сам посмеётся над ними с высокого своего крыльца.

Будут ещё его уговаривать, чтоб хоть мельком посмотрел на них — босых и потных, до макушки забрызганных известью и заляпанных мытой глиной выше крутых своих бёдер… Эрвин заранее ухмыльнулся, проворно убираясь с дороги, чтоб не попасться под копыта цокающему навстречу жандармскому разъезду.

Нет, совсем не нужна ему будет симпатичная баба.

Куда лучше подойдёт какая‑нибудь простушка… не совсем уж образина, нет… чтоб подвластные ему Волопайские не вздумали украдкой не прыскать в рукава, когда увидят их вместе — в конной пролётке на пути к новому Свайному мосту. Не такая, чтоб первой мыслью, пришедшей на ум, было бы: «Вот же… ну и подобралась парочка!» Но сойдёт и рябая дылда — была б только мягкая в нужных местах.

«Стой-ка… — осенило его, когда жаровня в мешке в очередной раз наподдала ему сзади. — А разве у Шишы Сыромятного он не сможет выбрать для себя кого-то из пяти Шишиных дочерей-погодок?»

Шиша был вроде него самого. Волопайский житель, но граничный — дом косил обветшалой крышей совсем недалеко от лога. Дочери у него тоже были как на подбор — все пять кривоватые хребтом, одно плечо ниже другого. Не настолько, чтоб считаться горбуньями, но вполне достаточно, чтобы начисто отвадить хоть сколько‑нибудь разборчивых женихов. Сам-то бобыль Шиша — тоже был не-рыба-не-мясо, ни как мужик, ни как хозяин… Зато был вдов, так что не следовало опасаться прибавки к приданому в виде сварливой тёщи…

«А ведь это будет хорошим ходом, умным!» — соображал на бегу Кривощёкий.

Ведь как ни крути, нет и не будет у него родственника более покладистого и преданного, чем Шиша Сыромятный — неярко живший мужик, которому вдруг так удачно посветит пристроить замуж какую‑нибудь из дочерей, с младенческих лет несъёмным хомутом висевших у него на шее. Тем более, когда этих хомутов целый пяток — так, что от них уж