СТРАСТЬ РАЗРУШЕНИЯ - Лина Серебрякова

построить для него в чудесном местечке близ Локарно дачу. Имя ее, "Ла Бароната", звучало как музыка!

— Во-первых, дорогой учитель, вы будете скрыты в ней от посторонних глаз и ничто не помешает вам работать, — восторженно смотрел в глаза Мишеля худой и жилистый Кафиеро, — а во-вторых…

— Понимаю, — сказал Бакунин. — Ты желал бы превратить "Ла-Баронату" в ценр, где могли бы останавливаться наши люди, и…

— … и в подвалах ее держать оружие на случай восстания. Вокруг будет сад и забор, в верхних комнатах будет проживать ваше семейство, мы с женой тоже найдем себе место, а все остальное будет для дела.

Бедный Кафиеро! Он и представить себе не мог, в какую дыру бросает свои деньги, доверяясь Бакунину! Архитектор, подрядчики, рабочие — все набивали карманы деньгами, которые никто не считал. Не было даже начальной сметы! Тем не менее, домик воздвигся. Среди строительного мусора расхаживал довольный Бакунин, наслаждаясь кваканием лягушек в глубоких позеленевших ямах.

— Как в Премухино! Антося, милая, верь, что здесь будет такой же райский уголок, тенистый сад, каскад прудов и журчащий прохладный ручеек, — мечтал он вместе с нею, не удосужившись посвятить ее в тайну неожиданно свалившегося на них сокровища.

Антония была уверена, что дача строится именно для нее, для ее великого мужа, и какие-то Кафиеро здесь не более, чем временные подрядчики.

Но окончанию работ, отделке дома, посадкам деревьев, прудам, ручейкам и заборам не было видно ни конца, ни краю, а деньги, между делом, таяли. В ход шли уже не проценты с капитала, а основная сумма, что, конечно же, не сулило ничего хорошего.

Зато удалось собрать в Женеве в конце 1867 года депутатов "Лиги мира и свободы"!

Бакунин, исполин с львиной головой, громовым металлическим голосом под стать его физическим данным, выступал каждый день. Его программа:

— долой великие и могучие государства во славу человека, обнаруживающего себя в мирном благоденствии, науках, справедливом труде и свободе, которые процветают не в мощных, военизированных, готовых сцепиться друг с другом монархиях, а в небольших национальных образованиях вроде Португалии.

— земля должна принадлежать тем, кто ее обрабатывает,

— существование Бога логически связано с самоотречением человека: если Бог существует, значит, человек — раб.

Народу приходило и толкалось множество. Среди ораторов выступал, конечно, и Карл Маркс.

Но не был услышан.

Его речь о диктатуре пролетариата и железной дисциплине отпугнула благородную публику. Бакунин мог торжествовать. Анархизм и свобода собственной личности грели сердца присутствовавших слушателей теплее и ближе, чем жесткие тиски диктатуры.

На одном из заседаний среди интересующихся оказался и Федор Достоевский, лишь недавно прибывший с каторги и поселений. С любопытством взглянул он на "сибирского беглеца" Бакунина, поразился его внешности, прослушал его речь, но в дальнейшем следил за программой только по газетам.

— Я в жизнь мою не только не видывал и не слыхивал подобной бестолковщины, — говорил он Аннушке, молодой жене, — но и не предполагал, чтоб люди были способны на такие глупости. Все было глупо: и то, как собрались, и то, как дело повели, и как разрешили. Начали с предложения вотировать, что не нужно больших монархий и все поделить на маленькие и так далее… Глупость, глупость, фу, какая глупость!

"Лига мира и свободы", созванная для предотвращения Франко-Прусской войны, и в самом деле оказалась рыхлым вялым образованием буржуазного толка. Она, конечно, высветила Бакунина всему миру, но опорой для него стать не смогла. Буржуа отвергли больше половины его решительных пунктов, особенно антирелигиозные и уравнительные.

Тогда он создал Альянс и Тайный Альянс.

Тайные братства понимали его с полуслова.

Кто привлекался в эти братства, как? В первую очередь, ясное дело, шла бедняцкая молодежь, сапожники, наборщики, рабочие, всегда начиненные злостью и завистью к богатым, всегда со сжатыми кулаками.

Не гнушался Мишель, как его называли везде, и бродягами, полу-преступниками, этими, ещё по идее Вейтлинга, сверхэнергичными антиобщественными элементами.

Но встречались и другие люди.

Тогда начиналась игра.

Если Бакунин нуждался в человеке, он превращался в неотразимого обольстителя. Тонкая и благодушная веселость, хороший тон и вкус, искры остроумия действовали на человека, словно хмель. Перед ним был настоящий барин, образованный человек, утонченный интеллигент, читавший на зубок любимых авторов, напевавший мелодии, увертюры. Эти светло-голубые большие, по-детски доверчивые и открытые глаза несли по его желанию неизъяснимое очарование, губительное для мыслящего человека.

А серебряные кудрявые волосы, окружавшие высокий лоб! Но главное, слово его, ученое, обильное, проникновенное. Ласковый, как овечка, он обволакивал сердце стремлением к ответной благодарности.

— Мы будем братья. Когда у Вас будут деньги — Вы мне, а я — Вам.

И некоторое время в его фонд сочились средства новообращенного.

Однажды за соседним столиком оказался профессор философии. Бакунин насторожился. Он смотрел на него, намереваясь околдовать своим взглядом. Речь будто случайно зашла о Шопенгауэре.

— О Шопенгауэре? — провозгласил Бакунин, обращая взор на соседний столик, — вот кто может сказать о Шопенгауэре.

Они разговорились.

— Вы не масон? — таинственно спросил Бакунин.

— Нет, у меня отвращение к тайным обществам.

— Отчего же?

— Мне претит следовать догме одного человека, — ответил тот, чувствуя, что с ним уже что-то происходит и пытаясь удалиться от этого человека.

— Ну, так вы наш, — сказал Бакунин.

— Нет, — воспротивился профессор, — я хочу оставаться свободным. Идти за другими, не зная куда — это не мое.

Но было уже поздно. Бакунин был так красноречив, так умен даже для ученого, что легко взял его за душу, перевернул, зажег ее, убедил в необходимости насильственных мер против государства.

Великий змий окружил профессора своими фатальными кольцами.

Странное возбуждение владело им всю ночь, без сна расхаживал он по комнате, посылал проклятие всей прошлой жизни, отказался от службы, от профессуры, и с головой в бакунинское "дело". А нашел — полное безделье, пустоту, сбор пожертвований для себя и других таких же нищих, при том, что каждый из них хотел себе чина, занимаясь пустяками вроде еженедельной смены шифра.

Зато статьи и толстые брошюры распространялись по Европе тысячными тиражами. Гонораров Бакунин не брал.

Как проходили его дни? В комнате его всегда толпились десятки людей. Он еще спал, а кто-то уже скрипел на стуле, дожидаясь его пробуждения.

— Бакунин, вы спите?

— Да, черт возьми!

Он тяжело, со стоном подымал по частям огромное тело и долго плескался за занавеской. Там стояли кóзлы, покрытые досками и тощим тюфяком, лавка с тазом для умывания. Одежду он снова надевал ту же, в которой спал, блуза эта хранила пятна трапез за несколько последних лет.

Потом выходил в комнату и начинался бесконечный разговор, курение, чай,