Сильные. Книга вторая. Черное сердце - Генри Олди

— Как коней гнать будем? — осведомился адьярай Суорун.

Начался галдеж:

— По Нижнему миру!

— По Верхнему!

— Средний! Только Средний!

— До Елю-Чёркёчёх и обратно!

— Сдурел, кэр-буу?! Какое тогда обратно?!

— Крюк через Третье небо!

— Четвертое!

В стороне от бурлящего сборища стоял великан Тонг Дуурай. Усмехался кривой ухмылкой, в споры не лез. Коня — или на ком Тонг ездит? — он не привел. Глядел на нас свысока, будто знал что-то, нам неведомое. Того и гляди, сплюнет сквозь зубы и процедит: «Сколько дураков собралось!» Точь-в-точь Айталын, только рожей страшен.

— В объезд Муус-Кудулу!

— Тихо!

И стало тихо. Перед нами воздвигся Зайчик. Лицо отмыто, волосы гладко причесаны. На плечах — новехонький длиннополый кафтан с серебряными кюнами-солнышками и бобровой оторочкой. На голове — высокая шапка с белым конским хвостом. На ногах — мягкие сапоги оленьей кожи…

Красавец!

— Мой отец, Первый Человек, повелел!

Повелел он, как же! Знаю я, каков дядя Сарын, если крепко запервочеловечится. Врешь ты, Зайчик, язык твой без костей, врешь и не краснеешь. Аж завидно — мне бы так! Я вспомнил рассказ Баранчая: причины-следствия, время-энергия… Это что же в мире свихнулось, каким таким новым энергоемким причинным местом нашего Зайчика по темечку приложило, что он из сорвиголовы-боотура степенным мудрецом заделался?! Мирит-урезонивает — это Зайчик-то! — и ведь получается, кэр-буу!

— …повелел: выбрать трех представителей от трех миров. Пусть они решают, где коням скакать! От Небес — Буря Дохсун, от подземных бездн — Бэкийэ Суорун, от Осьмикрайней — Юрюн Уолан!

Боотуры вновь принялись орать. Думаете, они возмущались? Дудки! Они нас приветствовали! И никто не возражал, вот ведь! Ох и Зайчик! Ух и Зайчик!

Отошли мы подальше, чтоб с советами не лезли, и давай решать.

5

Выбор пути

— Отсюда, — Буря махнул рукой, указывая вверх. Крылья его громко хлопнули, нагоняя ветер, — по восточному склону Первых небес.

Там, куда указал Буря, клубились облака, пестрые как грудка молодого тетерева. С облаками играли девять ветров, растаскивая добычу в разные стороны.

— Сиэги-Маган-Аартык? — спросил я.

Вспомнилось, как мы с Мюльдюном возвращались от дяди Сарына домой по этому горному проходу. Сколько раз я ездил по Сиэги-Маган-Аартык позже! Горячил Мотылька или дремал в седле, в зависимости от настроения… Вот, придется теперь Мотыльку без меня скакать. Без меня, зато в дурной компании. А что? Обычное дело. Любая компания соперников, даже если у них копыта и гривы — дурная.

— Да. Тебя что-то не устраивает?

— Погода. В Сиэги сейчас буря за бурей…

Буря Дохсун неприятно улыбнулся при звуке своего имени. Сверкнули белые, как снег, зубы:

— Боишься?

В памяти встал Сиэги-Маган-Аартык, грозный в эту пору. Ледяной ливень, или того хуже, снежный буран; зазеваешься — сшибет с ног. Нигде, кроме проклятого Сиэги, я не видел, чтобы во время бурана лупили молнии. Вой вьюги, мешаясь с грохотом грома, наводил ужас на отъявленных смельчаков…

— Нет, — сказал я. — Не боюсь.

Суорун кивнул. Кто рискнул бы спорить после моего «не боюсь»? Кто выставил бы себя трусом? Было ясно, что хитрец Буря хочет выиграть для своего коня преимущество: путь по родным местам сына Владыки Громов. Небось, конь — мастак скакать под молниями…

— Дальше, — довольный успехом, развивал мысль крылатый исполин, — выходим из Сиэги и гоним по берегу моря Сюнг. Море гнилое, слабаки там отвалятся.

— Почему? — удивился Суорун.

— Надышатся дрянью и повернут назад. Обходим Сюнг с юга, берем выше, по северному подножью…

— Куктуй-хотун? — хмыкнул Суорун.

Похоже, он хорошо знал мерзлую, обледенелую теснину Куктуй-хотун. Знал ее и я. В тех распадках, извилистых и тесных, зимой и летом продуваемых вьюгой насквозь, сложил голову не один путник.

— Да. С Куктуя берем выше…

— Нет, — перебил Бурю адьярай. Глаз Суоруна блеснул насмешкой. — Берем ниже. Самый умный, да? Проныра! С Куктуя вниз, в Нижний мир. Скачем по трясине Салбанык…

— Сдурел? — возмутился Буря. — Коней потеряем!

Я не ездил в окрестностях Салбаныка, памятуя рассказ Мюльдюна о том, как мой старший брат чуть не загубил свое ездовое облако в тамошних болотах. Блуждающие огни, говорил Мюльдюн, жгут хуже россыпи углей. А уж если засосало…

Адьярай зашелся оглушительным хохотом:

— Кто потеряет, а кто и найдет! От Салбанык едем к Муус-Кудулу. Перелетаем залив: слабаки отваливаются. А, Буря? Отваливаются слабаки-то? Вот теперь можно и вверх взять, по Кэхтийэ-Хан…

— На Пятое небо? — изумился я. — От Муус-Кудулу сразу на Пятое?! Ты видел те обрывы? Гребни? Они же непроезжие! Хочешь, чтобы твоему коню мертвая кукушка прокуковала?!

Скалы перевала Кэхтийэ-Хан украшали связки кукушечьих скелетов. Откуда бы они ни взялись, стоило птичьему черепу разинуть клюв и закуковать, как наирезвейший в мире конь сбивался с шага, спотыкался, падал в хохочущую пропасть.

— Договорились, — внезапно согласился Буря, и я замолчал. Двое против одного, спорить нет смысла. — С Пятого берем на Шестое, по выгонам удаганки Кюнгэдэй.

— Детишек не потопчем? — усомнился я.

— Что им будет? Они там все призраки — топчи, не топчи! С Шестого на Седьмое…

— По мысу Уйусу-Хан, — уточнил Суорун. Глаз адьярая затуманился: — Кумыс! Какой у них кумыс! Они его не из молока, из крови квасят…

Я ахнул:

— Твой конь пьет кумыс?

— При чем тут конь? Я пью кумыс, я! Дальше по восточному берегу Энгсэли-Кулахай…

— Оно стонет, — сказал я.

— Кто?

— Море. Все время стонет. Кони испугаются…

— Ничего, испуг лучше плети! С Седьмого на Восьмое, мимо железной горы…

Гора, вспомнил я. Облака под копытами: грязно-желтые, как песок. Ниже они белеют, расслаиваются. Гора растет из мглы. Склоны блестят на солнце. Багряные блики на гладких гранях. Мне десять лет, я моргаю, смахиваю слезы. Кровь колотится в висках…

Гора, и Нюргун в горѐ.

— И вниз, — твердо заявил я. — Оттуда вниз, сюда.

— Если сразу вниз, — Буря задумался, наморщил лоб, — это опять по Кэхтийэ-Хан. Кукушки, чтоб они сдохли!

— Они уже сдохли, — я стоял на своем. — Все, возвращаемся.

6

Уот, да не тот

— Сат! Сат!

Путь коням объявил Буря Дохсун. Сын Владыки Громов желал во всём быть первым, и мы с Суоруном не стали спорить. Только следили, чтоб Буря ничего не забыл, а главное, не переврал в свою пользу. Вмешательство не понадобилось: Буря блеснул и памятью, и честностью. А буйный нрав — дело обычное, среди сильных таких сто на сотню!