Колония нескучного режима - Григорий Ряжский

— Я доктор Загальский, — улыбнулся мужчина и глянул на циферблат наручных часов. Затем, сжав пальцами запястье, сосредоточенно посчитал секунды, на какой-то момент стерев с лица улыбку. Затем снова улыбнулся. — Как наши дела?

— Развяжите меня… — с трудом разорвав слипшиеся губы, проговорила Ницца, чувствуя, как едва ворочается её язык, преодолевая дикую сушь во рту.

Загальский улыбнулся и присел на край кровати:

— Ну не сразу, милая, не сразу. Для начала давление померяем, потом немножечко поговорим. Вы ведь не против поговорить с врачом, да?

— Почему я здесь? — Она продолжала с трудом выговаривать слова, но постепенно её сознание обретало ясность и стало чуть полегче. — Пить… — попросила она человека в белом, — пить дайте…

— Конечно, конечно, какой разговор, — воспрянул доктор и поднёс к её рту поильник. Она сделала несколько глотков, с трудом, проливая воду на подушку, так как голова её всё ещё была притянута хомутом к кроватной спинке.

— Вы не ответили… почему я связана… Зачем меня сюда привезли…

— Вы плохо себя вели, Наталья Ивановна, — мягко проговорил Загальский, — вы проявили ненужную агрессию, и поэтому мы вас немного подлечим. Пройдёте полное обследование, уточнимся с диагнозом, назначим лечение соответствующее. И всё будет в порядке. Вы для нас случай вполне понятный. Так сказать, классический. Из учебного пособия по психиатрии.

— Меня изнасиловали… — облизав сухие всё ещё губы, тихо произнесла Ницца. — В машине. Ваши санитары. Двое.

— Ну-ну… — утешительно похлопал её по руке доктор Загальский. — Не стоит так переживать по поводу собственных заблуждений. Никто вас не насиловал, Иконникова, всё это плод ваших болезненных фантазий. Такое поведение характерно при вялотекущей шизофрении. У нас тут никто никого не насилует, у нас серьёзное лечебное заведение. Тут, уважаемая, работают добросовестные и профессиональные сотрудники, которые желают вам добра. И скорейшего излечения. Так что… Наталья Ивановна… Будем лечиться, наверное? Вы как? Мне бы хотелось понять, пока вы ещё на ранней, как говорится, стадии. Или у вас нет такого желания?

— Вас будут судить… когда-нибудь… вот увидите… — выдавила из себя Ницца, преодолевая отвращение к сидящему на её кровати человеку. Она медленно выговаривала слова, слыша, что её речь заметно опаздывает, не успевает за головой, словно кто-то сидящий внутри неё накинул ещё один хомут, миниатюрный, на язык, в то самое место, где он срастается с гортанью. Но она продолжала медленно и методично, сберегая силы на преодоление задержки в словах, издавать звуки: — Вас и таких, как вы… Всю вашу свору негодяйскую… Вы же… обыкновенные фашисты, ничем не лучше. Вы думаете, что… что если свяжете человека… прикуёте к кровати и заколете… своими лекарствами, то этим самым заткнёте ему рот? Заставите думать… по-другому? Чтобы заставить иначе думать… человека нужно убить. Или заколоть до потери разума… А это и есть убить… Значит, вы убийцы, Загальский. Фашисты… И разницы никакой… И… развяжите меня… мне больно… я устала…

В этот момент в палату зашла Велихова, та, что принимала Ниццу по доставке.

— Ну, что у нас тут, Вячеслав Григорьевич?

В это время с другой койки раздались неясные звуки. То ли кто-то, не то женским, не то мужским голосом, слегка взвыл во сне, то ли нечленораздельно пытался позвать на помощь, то ли начал производить попытку высвободиться из пут, притягивающих тело к кровати, подкрепляя собственное действие слабым воем. Велихова вдавила кнопку на стене, и через несколько секунд в палату вошли две пожилые санитарки. У одной в руке уже был заготовлен шприц, другая, получив указующий кивок Велиховой, резко направилась к телу на койке и, откинув одеяло, задрала подол рубахи. Вторая привычным движением всадила иглу в ягодицу и вжала поршень до конца. Тело сразу затихло, и обе молча вышли. Впрочем, на их манипуляции ни Велихова, ни Загальский внимания не обратили. Им надо было принимать решение по Иконниковой.

— Да что у нас, Вера Николавна… То и есть, что ничего хорошего. В принципе, полное соответствие заключению комиссии, но, как мне кажется, состояние даже ещё острее. Психомоторика чудовищная. Беспокойство — верхний предел. Весьма негативная симптоматика. Расстройства многочисленны, по всей видимости, и все позитивны. Страх. Беспричинная тревога. Вроде бы в позе Ромберга устойчива. Думаю, завтра, если успокоится и попривыкнет, отправим на пункцию спинного мозга. А пока — кровь. Ну и мочу посмотрим.

— Так, ясно… — Велихова положила ладонь Ницце на руку и похлопала ладонью по её руке, как бы успокаивая. — Всё будет хорошо, ни о чём плохом не думайте. Вы больны, и наш долг, как врачей, вам помочь. Доктор Загальский очень хороший специалист. И очень опытный.

— Я здорова… — Ницца ощутила, что резкость зрения постепенно возвращается, и в тот же самый момент почувствовала, что звуки, которые она ещё произнесёт, уже почти не будут отставать от поступающих из головы сигналов. — Здорова… От чего вы хотите меня лечить?

— Галоперидол, думаю… — не обращая внимания на её слова, задумчиво произнёс Загальский. — Всё же, согласитесь, коллега, против всех видов психомоторной беспокойности… Наиболее будет эффективным, мне кажется. Наш случай, именно наш… — Они поднялись и пошли на выход, продолжая неспешно беседовать.

— А доза? — по-деловому осведомилась докторша. — Определились?

— Ну, я думаю начать с побольше, всё ж снимем побыстрей как-то, инъекционно… А после, полагаю, перейдём на таблетированный… Впрочем, поглядим на реакцию…

Этих слов Ницца Иконникова не слышала, потому что они были произнесены уже за закрытой палатной дверью. Но зато увидела, как дверь снова открылась и в палату вошли те самые недавние санитарки. У одной из них в руке была небольшая бумажная воронка, в другой руке — пластмассовый стаканчик с прозрачной жидкостью. Вторая подошла, наклонилась и сказала:

— Отвязать велено. Брыкаться не будешь?

Ницца, соглашаясь, слабо мотнула головой сверху вниз, настолько, насколько позволял это сделать хомут. Санитарка ловко распустила хомут и освободила корпус от растяжек, сделанных из сложенных в несколько раз простынных полос.

— И ещё велено спать, тогда руки тоже распустим. А будешь идиотничать, триседил получишь. И в укрутку свяжем, поняла?

Она не поняла, но снова кивнула, уже вольнее. Шея, освобождённая от неподвижности, ныла, и она попробовала совершить несколько движений, туда-сюда, чтобы вызвать искусственный прилив крови.

— Ну чо мотаешься, как верблюд? — недовольно спросила санитарка. — Давай лучше пей, — она пересыпала себе в горсть из бумажной воронки три разноцветные таблетки и приготовилась сунуть их Ницце в рот. Ницца сжала зубы, одновременно придавив верхнюю губу нижней. — A-а, ну ясно, всё ж решила поидиотничать. Ладно, раз так. — Санитарка двумя пальцами сжала ей ноздри, так чтобы перекрыть воздух, и тогда Ницца в попытке продышаться немного приоткрыла рот. Этого оказалось достаточно, чтобы тётка с невероятной быстротой всунула одной рукой таблетки в образовавшуюся во рту щель, а другой не менее шустро ухватилась за кончик языка и потянула его на себя. Таблетки соскользнули по языку вниз и провалились в горло.

— Ну вот, а ты боялась, — удовлетворённо произнесла вторая тётка и поднесла к её рту стаканчик с жидкостью. — Да вода, вода, не боись, девка. Чего теперь бояться, когда заглотнула уж. Пей давай.

Ницца сделала большой глоток, так как почувствовала, что таблетки остановились где-то посередине горла и прилипли к пищеводу. Вода тоже оказалась не водой, а кисло-горькой прозрачной жидкостью с запахом непроветренной аптеки.

— Ну вот, а теперь спать. Уснёшь — руки тебе распустим. Проснёшься — в нужник провожу, покажу, чтоб знала, как там у нас всё.

Последние слова Ницца уже почти не разобрала. Мутный, нечистый сон, беспощадно отвоёвывающий сознание, стремительно сковывал отпущенное тело, но уже по-другому, не как прежде, потому что не давал больше шанса управлять рассудком и не оставлял надежды увидеть другой, привычный сон, многоцветный, беззаботный и живительный.

В подобном режиме, рассчитанном на регулярные нейролептики, полуживой организм Натальи Иконниковой — пациентки психлечебницы с особым режимом продержался ещё с пару недель, пока не случилось то, что случилось. В начале третьей недели её внезапно скрутило. Откуда-то снизу, из глубины живота резко накатила вверх, к горлу, удушливая волна, прихватившая по пути тупую боль и резкую тошноту. До туалета добежать не удалось, вывернуло наизнанку прямо здесь, в палате. Даже судно не успела подставить, настолько внезапно всё произошло. Правда, настолько же непродолжительным приступ и оказался. Санитарка, завидев рвотную лужу, разъярилась и пошлёпала за тряпкой, матеря по пути чёртову молодуху. Но всё ж Загальскому доложилась — так, мол, и так, проблевалась Иконникова. Сильно вывернулась, дышала тяжело, за живот держалась. Потом долго была бледной. Тот пошёл прямо в палату и спросил: