Неприкаянные - Тулепберген Каипбергенов

Так и случилось. Доскакал Айдос до аула Мыржыка, влетел на холм, сказал: «Здравствуй, сношенька!» Только не в юрте сказал, а перед нею.

Встретила Кумар старшего бия, как встречают степнячки мужа, — за сто шагов до дома. Взяла коня за повод, поклонилась, поцеловала полу биева халата.

— Сойди с коня, мой повелитель!

Вот она где, беда, была! Вот где несчастье! Мужем признала Кумар старшего бия.

Надо было повернуть коня, погнать его прочь от юрты Кумар. Иначе прогонит Айдоса тень Мыржыка. Встал он перед глазами старшего бия — обезглавленный, залитый кровью. Но не повернул коня старший бий, не погнал прочь от аула. Слез с буланого, перешагнул через порог юрты.

Кумар вошла следом, бросила на курпачи подушку, сказала ласково:

— Отдыхайте! — А когда он сел, добавила: — Если мой повелитель разрешит, я расседлаю коня и задам ему корма.

Надолго думала задержать бия Кумар, коли собиралась расседлать буланого. И повелителем величала неспроста. Ни разу не назвала кайнагой, как приличествует называть снохе старшего брата мужа. Все господином да повелителем, избранником, значит, своим.

Вспомнил Айдос: прежде Кумар тоже целовала полу его халата и в верности ему клялась. Хивинца-то убила, видя в нем врага старшего бия.

«Что же это? — напугался Айдос. — Ждала, выходит, меня. Давно ждала. Еще со своей свадьбы думала обо мне как о женихе своем. В женщине-то, оказывается, дьявол живет!»

— Не расседлывай коня, — попросил Айдос сноху. — И корма не задавай ему. Поеду сейчас.

Посмотрела на бия Кумар — и как посмотрела! Сколько обиды было в ее глазах! Слеза вспыхнула на ресницах. Вспыхнула и горела долго, долго…

Сник Айдос под ее взглядом. Почудилось бию, что корит его сноха за все: за неблагодарность, за отвергнутое чувство, за смерть мужа.

— Что ж, на дорогу степняки выпивают пиалу чая, — попыталась все же удержать гостя Кумар. — Принесу сейчас…

Не ожидая его согласия, она выпорхнула из юрты. И тут же вернулась с чайником и пиалами.

— Пригубите только, коли торопитесь, — сказала Кумар. Опустилась на одно колено, налила в пиалу чаю и протянула бию:- Из моих рук, повелитель, выпейте! За жизнь свою не испытала еще радости поить вас…

Старики не сумели накинуть на Айдоса петлю, а вот Кумар накинула.

Он принял пиалу и поднес к губам, чтобы отпить глоток. Но не отпил. Остановился. Показалось ему, что не чай это, а вода бракосочетания.

— Или горяч слишком? — спросила Кумар. Посмотрела опять на бия. Но не как прежде — с обидой и укором, — а с надеждой…

— Кумар! — сказал Айдос, прежде чем отпить чай из пиалы. — Я поднял меч на Мыржыка, лишил тебя мужа, Ерназара — отца…

Трудно было все это выговорить. Еще труднее было посмотреть на Кумар: увидеть гневное лицо ее, увидеть ненависть и презрение. А когда посмотрел, не увидел ни гнева, ни ненависти. Большими, прекрасными, полными сострадания глазами глядела она на Айдоса.

— Вы не убили его. Его убило небо. Не мог жить человек, предавший брата, забывший завет отца. Да простит мне бог, не сумела я удержать его в ту ночь. Старалась, но не смогла.

Она снимала с Айдоса вину в гибели Мыржыка. Вину, которая была невероятно тяжела, и нести ее он уже не мог. Изнывал под ее тяжестью, и лишь смерть могла избавить от страдания. И вот Кумар сняла все.

— Я ли поднял меч, небо ли, Мыржыка нет, — уставшим голосом продолжал начатое Айдос. — Ведом тебе обычай степи: жена умершего младшего брата переходит к старшему?

— Ведом, — торопливо ответила Кумар.

— Но, уйдя к старшему, женщина должна забыть младшего.

На этот раз не поторопилась с ответом Кумар. Она вроде не услышала сказанного. Молча смотрела на Айдоса, словно ждала других слов. Но не было у Айдоса других слов.

— Можешь ли забыть Мыржыка? — спросил он. Будто взял в свои жесткие, холодные руки сердце ее, наполненное надеждой и болью, и посмотрел: не черно ли оно? Уж какое оно, сердце Кумар, — ей судить. Не увидел Айдос, что предано оно ему.

Она поднялась с колена. Сказала, глотая слезы обиды:

— Чай, наверное, остыл, кайнага!

Не повелителем своим назвала, а кайнагой всего лишь — старшим братом мужа.

Смущенный, он протянул ей пиалу. Нерешительно, не веря еще, что нужна она Кумар, что оборвать хочет сноха, нить разговора. Но протянул. Приняла Кумар пиалу, подержала в руках, раздумывая, и выплеснула янтарную влагу на ковер. Не осталось ничего от «воды бракосочетания».

«Не может забыть Мыржыка, — подумал с каким-то светлым облегчением Айдос. — Пусть живет брат мой…»

Тяжело было подняться с ковра бию. Не все сказал снохе, не все услышал от нее. Но не суждено человеку все сказать и все услышать. Остаться должно что-то и для другого мира, путь в который безмолвен.

Однако как ни тяжело было подняться, а пришлось А поднявшись, Айдос сказал:

— Да сбережет тебя бог, Кумар!

48

Сняла Кумар тяжесть с сердца Айдоса. Не всю — велика была тяжесть эта, — но словом своим облегчила душевную муку старшего бия: «Не вы убили Мыржыка. Его убило небо. Не мог жить человек, предавший брата, забывший завет отца».

«Верно ведь, не хотел я смерти братьям. Никому не хотел смерти. Семена жизни и покоя сеял в степи. Затоптали семена, братья мечи подняли на дело мое и меня самого. Пришлось мне взять меч и мечом прокладывать путь к'цели великой».

Так думал успокоенный Айдос. Думал, едучи чистой степью и под чистым небом. Все было ясным старшему бию, и все укрепляло его веру в себя. Но вот увидел он аул свой, жалкий, с редкими дымами, и ясность вдруг затуманилась, покой оставил Айдоса.

Дело-то, ради которого сгубил братьев, живо ли? Где плоды его? Ничего, ничего не добился старший бий. Опалил степь, разорил аул. Вместо юрт — могильные холмы. Ханство каракалпакское в этих холмах. На коне еще Айдос, но все идет к тому, что слетит он с коня и окажется под копытом.

«Доспан, помнишь ли уговор наш: быть рядом, когда на коне и когда под конем? Освободил я тебя от клятвы на короткий миг, скрестил мечи с братьями. Теперь освобождаю навсегда. Мое место под конем. Твое — на коне. Ты молод, ступил только на тропу жизни и скачи по ней сколько сможешь».

Печальная мысль пришла к Айдосу: проститься с Доспаном, как простился с Кумар. И едва пришла, как он тут же решил осуществить свое намерение и свернул коня к юрте стремянного.

Юрту Доспану подарил старший бий в День взаимного уважения. Поставил ее стремянный на краю аула у несуществующих северных ворот, чтобы из-под полога дверного зорким глазом пастушьим следить за степью, сторожить покой Айдос-калы. С северных, несуществующих ворот и подъехал Айдос к юрте стремянного: не хотел гнать коня через весь аул, будить любопытство степняков. В тягость ему сейчас было любопытство сородичей.

— Сынок! — обратился к Доспану старший бий, когда стремянный взял повод и остановил буланого. — Есть ли за мной долг какой? Все ли я отдал, что обещал тебе?

Незнакомым голосом произнес все это Айдос, и слова произнес незнакомые. Не слышал их прежде Доспан. Умирает, что ли, бий? Только перед тем, как покинуть этот мир, говорят такое.

— Ничего вы не должны мне, дедушка-бий. Это я вечный должник ваш. Хватит ли жизни, чтобы расплатиться?

— Забудь это, Доспан. — Айдос положил руку на плечо стремянного, и была эта рука вялая, обессиленная — рука старца. — Все забудь.

— Можно ли, мой бий, — запротестовал Доспан. — Бог покарает неблагодарного.

— Прощенного не покарает. Живи спокойно, сынок. С этого дня освобождаю тебя от клятвы, данной мне, быть рядом, когда я на коне и когда под конем.

— Вы на коне, мой бий! — отверг решение Айдоса стремянный.

— Еще на коне. Но стремени нога уже не чувствует. А когда нога не чувствует стремени, долго ли продержишься в седле? Лучше слезть с коня…

— Вам нельзя оставлять седла, мой бий. Успокоительное, но пустое говорил Доспан. Что он знает о тех, кто сидит на коне и держит в руках судьбы людей? Ничего не знает. И не узнает.

— Сейчас нельзя… Отчего нельзя? — спросил бий, хотя ему вовсе не нужно было узнавать, почему нельзя. Да и унизительным становился этот разговор со стремянным. И он потянул повод, намереваясь погнать коня к своей юрте.

— Нельзя! — повторил стремянный, удерживая упрямо ремень, — Поход в степь готовит Хива.

Можно было пропустить мимо ушей слова Доспана. Болтливый что не наплетет! Походы теперь мерещатся степнякам. Но не пропустил бий слова стремянного. Не просто он произнес их — шепотом, кося глаза на юрту.

— Кто принес весть? — поинтересовался бий. И чтобы лучше услышать ответ, перегнулся через седло.

— Никто не приносил. Сами добыли, — ответил Доспан.

— Вроде мы не посылали лазутчиков в Хиву, — скривил губы бий. — Выловят, и ему и нам голову снимут.