Повседневная жизнь Москвы в XIX веке - Вера Бокова

Пожива им была великая, потому что побывать в Городе и не посетить Иверской было вещью почти немыслимой. Помолиться сюда заходили чиновники присутственных мест, студенты перед экзаменом, китайгородские купцы, никогда не начинавшие ни одного дела без молитвы перед Богородицей, и, конечно, бесчисленные паломники и приезжие. Мимо часовни проходили, тоже непременно снимая шапки.

Перед Иверской «всегда бывало много народу — и с поникшими головами стоят, и на коленях молятся. Обиды, лишения, безвыходная нищета — вся скорбь огромного города с его правдой и ложью, с его тщеславной суетой и беспомощным горем стекалась и стекается сюда ежедневно, от утренней жары до вечерней»[326]. Почти непрерывно по просьбам богомольцев служили молебны, и пение из часовни смешивалось с криками разносчиков и грохотом и стуком экипажей, проезжающих через арку Воскресенских ворот.

В самой часовне стояли сотни свечей, принесенных ждущими исцеления благодаря Богородице от недугов и горестей. После Владимирской иконы Иверская, находившаяся в России с семнадцатого века, была самой, наверное, почитаемой москвичами. Икона была украшена золотой ризой с огромным количеством драгоценных камней, внесенных богомольцами.

По ночам Иверская покидала часовню и объезжала город. В очередь на ее визит записывались в конторе часовни заранее и ждать обычно приходилось несколько месяцев. «Спрос» на икону был столь велик, что был сделан список с нее, который наравне с оригиналом участвовал в разъездах. В час ночи тяжелый образ вынимали и ставили в золоченую карету, запряженную цугом четверкой лошадей. Вместе с ней усаживались священник и дьякон в алых с золотом облачениях, и в сопровождении всадников с горящими факелами в руках икона отправлялась в один из домов для молебна. Ожидали ее с нетерпением, готовились к встрече, как к большому празднику, а встречали с немалой торжественностью. Как вспоминала Е. А. Андреева-Бальмонт, «после молебна икону поднимали четыре человека и несли с усилием по всем комнатам дома. За иконой шел батюшка и кропил святой водой все углы комнат. Перед тем, как икону совсем уносили от нас, ее приподнимали повыше и держали наклонно, оставляя под ней пространство, чтобы можно было пройти под ней. Мать проползала под ней на коленях, прислуга наша — точно так же… И при этом у всех без исключения были напряженные и взволнованные лица. Потом икону уносили вниз по лестнице, и мы все провожали ее. Карета, завернув в переулок, быстро скрывалась из наших глаз. Все смотрели ей вслед, крестясь и кланяясь в пояс»[327].

Считалось, что нахождение под наклоненной Иверской иконой («осенение благодатью») очищает человека от всех горестей и бед, сулит продолжительное благополучие и удачу и особенно помогает тяжело больным. Н. А. Бычкова вспоминала, как не только исцелилась, но и сделалась очень набожной ее юная знакомая: «Болела больно Анна Александровна. Не то горячка, не то воспаление в легких. При смерти была. Не чаяли встанет. Пластом лежала. Напротив ихнего дома к купцам Иверскую Царицу Небесную принесли. Надежда Дмитровна со слезами кинулась, просит икону к больной дочери. Священники перешли дорогу, внесли образ к Анне Александровне, молебен заздравный отслужили. И над ней, над болящей, Божью Матерь наклонили. Еле могла губами приложиться. С тех пор только лучше стало… Помогло. Стала Божий храм посещать… Рано вставала в церковь к средней обедне, часов в восемь молиться ходила. Очень стала усердная до Бога»[328].

Еще одним чтимым в Москве образом была икона Боголюбской Богоматери, установленная на Варварских воротах Китай-города. Празднование ей было 17 июля по старому стилю, в память избавления Москвы в 1771 году от великой чумы.

Центром праздника была Варварская площадь. Огромный образ спускали со стены и устанавливали на особом помосте под балдахином, украшенным цветами. Трое суток возле иконы специально приезжавшие архиереи, настоятели монастырей и духовенство из соборов непрерывно служили молебны. Большинство москвичей считали своим долгом непременно приложиться в эти дни к образу (в остальное время он висел высоко на стене) и стечение народа на площади поэтому было неимоверное. Порядок поддерживал большой наряд пешей и конной полиции. Место, где стояла икона, обносили канатами и устраивали несколько проходов — один для мужчин, другой для женщин и третий для женщин с детьми. К каждому выстраивалась длиннейшая очередь. В толпу, разумеется, ввинчивались нищие и карманники, не желавшие упустить добычу. Расхаживали разносчики со съестным и торговцы «святостью» — крестиками, иконками, книжками с описанием иконы и прочим — и мелкие образки с изображением Боголюбской в эти дни расходились десятками тысяч штук (их покупали и для себя и для родных и знакомых). В конце третьего дня приезжал сам митрополит, служил торжественный молебен, и икону вновь поднимали на стену — до следующего года.

Всякий набожный москвич считал своим долгом время от времени совершить и дальние паломничества, выбраться в какой-нибудь из почитаемых подмосковных или иногородних монастырей или даже отправиться на богомолье в Киев или ко святым местам в Палестину. Большинство поездок на богомолье приходилось на летнее время. Существовала даже особая классификация паломников: «черный» народ (городские и пригородные крестьяне) ходил на богомолье от Святой до Троицы (с апреля до середины июня, когда не было сельхозработ). «Красный» народ — торговый, городской люд — шел в Петров пост, перед Макарьевской ярмаркой. «Белый» — дворянство — отправлялся на богомолье в конце лета, в Успенский пост. К Троице ходили через Крестовскую заставу и летом здесь бывало очень многолюдно; в Киев на богомолье отправлялись через Серпуховскую заставу.

Вплоть до появления железных дорог большинство паломников, особенно из простонародья, старались дойти до святого места пешком. Н. А. Бычкова вспоминала: «Дала нам свое разрешение Марья Дмитровна на богомолье в Угрешский монастырь пойти… Собрались мы: я с Анной Александровной да Настасий Александрович с сыном экономки Прасковии Васильевны, Сережей. Филиппа Платоныча с нами отправили, чтобы вещи нес. Еды нам с собой надавали, словно не на два дня, а на два месяца. Колбас, котлет — это на богомолье-то! Смеху, веселья сколько было. Молодость, да что и говорить! Пешком шли, всю дорогу хохотали. В трактире богатом на полпути останавливались. Дорогонько с нас взяли, по 5 копеек с человека, чай мы там пили, закусывали. На другой день к вечеру домой возвратились»[329].

Все же публика почище предпочитала поездку в экипаже, причем в середине века богомолье по окрестным монастырям нередко совершали в многоместных «линейках». В этом открытом экипаже поездка по проселочным дорогам и «большакам» (большим дорогам, обсаженным еще во времена Екатерины Великой березами), мимо полей, лугов, рощ, деревень и сел превращалась в увлекательное путешествие. До монастыря добирались обычно в один день, поскольку самой дальней поездкой был Троице-Сергиев монастырь — семьдесят верст, а остальные все лежали ближе. Выехав из Москвы на лошадях часа в три ночи, к вечеру следующего дня (к шести часам) добирались до Троицы.

По пути к Троице совершали все положенные действия: пили чай в Мытищах, кормили лошадей в Братовщине или Талицах. За Братовщиной посещали колодцы-«кресты»: считалось, что святой Сергий, проходя этими местами, указывал посохом, где рыть колодезь; там их и вырыли и рядом установили кресты. В сезон богомолья возле колодцев было традиционное место ночлега троицких паломников. Здесь же устраивались палатки с подвижными печами и пекли блины.

Следующая обязательная остановка была в Хотькове, где были погребены родители преподобного Сергия. Здесь непременно служили по ним панихиду. Все знали, что святой Сергий «особенно благоволит к тем из благочестивых молельщиков, которые прежде его гроба придут приложиться ко гробу родителей его»[330].

Даже когда появились железные дороги, путешествие «к Сергию» обставлялось с некоторой торжественностью, тем более что ехать туда первоначально было довольно долго. В 1860-х годах, когда железная дорога была только проложена, поезд отправлялся из Москвы ежедневно в 8 часов утра, а приходил на место лишь в 16.10, так что обратно можно было уехать только на другой или третий день, тоже утренним поездом (стоила поездка в один конец от 80 копеек в третьем классе до двух рублей в первом). В конце века до Сергиева Посада добирались за два с половиной — три часа, и богомольцы стали оборачиваться в один день.

В монастыре останавливались в гостинице. Заказывали обед (традиционно рыбный и с киселем) или чай (нередко постную снедь, особенно отменную московскую белорыбицу, привозили с собой), за который приглашали знакомых монахов или послушников. Порции в гостинице были огромные, как в Москве: полторы порции хватало на четверых. Затем шли в лавру, прямо в Троицкий собор. Стояли обедню, прикладывались к мощам Святителя, потом обходили остальные храмы, также прикладывались к мощам, к иконам, осматривали ризницу. Выходили на крепостную стену посмотреть на окрестности. В трапезной покупали кусок знаменитого монастырского ржаного хлеба; в книжной лавочке — иконки и книги.