21.12 - Дастин Томасон

Но эти мысли сейчас стоило отбросить. Их план заключался в том, чтобы переночевать в Киакиксе, а на рассвете углубиться в джунгли в сторону от озера Исабаль, стараясь повторить маршрут «троицы основателей», но в обратном направлении.

Пятимильный участок от посадочной полосы оказался столь сложным, что Стэнтон едва ли хотя бы раз переходил с первой на вторую передачу. Моросил легкий дождь. И хотя они перемещались сейчас по открытой местности, звуки из леса раздавались все время где-то рядом: то тревожные вопли остроклювых туканов, то шумы, которые издавали обезьяны, до странности похожие на вой волков.

Даже двигаясь почти в полной темноте, Стэнтон в свете фар присматривался к окружающей растительности, совершенно ему незнакомой, силясь понять, что же именно могло защищать от болезни на ранней стадии правителя и его приближенных. Еще в море он по книгам изучал флору тропических лесов и теперь не без труда, но различал некоторые виды по смутным очертаниям: испанские кедры с их сдвоенными ветвями, похожими на протянутые руки, лозу ванили, обвивавшую невысокие и тонкие стволы копаловых деревьев.

— У кого мы остановимся на ночь? — спросил Стэнтон, утирая со лба обильные капли пота. Никогда прежде не доводилось ему попадать так далеко на юг, и жара, встретившая их по приземлении, все еще казалась ему чем-то невероятным.

Для Чель высокая температура была более привычна, но при такой влажности даже ей казалось, что она смотрит на мир словно из-под воды.

— Быть может, нас приютит Дороми — двоюродная сестра моей мамы. Или переночуем у одной из сестер отца. Думаю, нас пустит к себе любой. Меня все здесь знают.

И ни она, ни он не осмеливались признаться себе, что даже не представляют, каким их встретит Киакикс. Но мрачные предзнаменования не мешали Чель чувствовать то приятное возбуждение, которое зарождалось в ней всякий раз, когда она ехала вдоль этой дороги. Киакикс она помнила так же отчетливо, как и улицы Лос-Анджелеса, — длинные проулки, наполненный экзотическими ароматами рынок, ряды глинобитных, деревянных и каменных домов, подобных тому, в котором родилась она сама, и современные постройки — церковь с цветными витражами, просторный зал для общих собраний и большую — по местным понятиям — школу.

Но первую остановку они собирались сделать у медицинского учреждения при въезде в поселок, в сборе средств на строительство которого она приняла горячее участие. Лазарет на двадцать коек возвели на окраине Киакикса лет десять назад. Раз в месяц сюда самолетом доставляли врача, который в основном занимался вакцинацией и раздачей антибиотиков. Все остальное время в больнице хозяйничали местные женщины и шаман, прибегавший к традиционным методам лечения.

Дорога прошла сквозь рощу махагонов, среди которых местами виднелись посадки так и не вызревшего маиса. Хотя сейчас с неба сыпала мелкая морось, на самом деле Петен в этом году пострадал от сильнейшей засухи. А потому даже там, где им не удавалось выкорчевать пни слишком крупных деревьев, деревенские жители сажали кукурузу прямо вокруг них — настолько им сейчас был необходим каждый клочок плодородной почвы.

Скоро они увидели больницу. Среди местных она была известна как йа акьюн — «дом доктора» на к’виче. Стэнтону она показалась более похожей на средиземноморскую церковь, нежели на медицинский центр. Белую крышу держали на себе деревянные колонны, а на второй этаж вела наружная винтовая лестница — архитектурный прием, применяемый только там, где никогда не бывает холодно.

Они остановились у здания. В прошлый раз Чель мгновенно окружили работавшие здесь женщины, которым не терпелось показать ей, как современные и традиционные методы применялись в сочетании друг с другом, чтобы залечивать порезы от мачете, принимать сложные роды и исцелять различные недуги, которые поражали порой жителей Киакикса. А сейчас здесь не было видно ни души. Красные двери стояли нараспашку, но звуки доносились только из леса, готовившегося к наступлению ночи, — шепот деревьев на ветру да все те же жуткие крики паукообразных обезьян.

— Готова? — спросил Стэнтон, сжав ей руку, прежде чем они вышли из машины. Он задержался, чтобы достать из рюкзака два фонарика, а потом с небрежным видом, словно это были ключи зажигания, сунул в карман «смит-и-вессон».

Потом они оба сменили защитные козырьки для глаз на новые, и Стэнтон первым шагнул к двери.

С самого начала складывалось впечатление, что здесь творится что-то неладное. За порогом царила непроглядная тьма. Стэнтон обвел комнату лучом фонаря. Это было нечто вроде приемного отделения. Вдоль стен тянулись карнизы, занавески на которых отделяли смотровые отсеки от посторонних взоров. Сломанные деревянные стулья остались на том месте, где когда-то пациенты дожидались своей очереди. Но в комнате не было никого, и, похоже, не было уже давно.

— Ну Би’Чель, — громко произнесла она, входя внутрь, и голос эхом отразился от стен. — Миаль Алвар Ману.[38]

В ответ — тишина.

За углом в коридоре, который вел к палатам, лучи фонариков высветили на полу обрывки бумаги и перевернутые стулья, лежавшие в лужах разлитого повсюду антисептика. Здесь же валялись обломки разбитого керамического контейнера рядом с его содержимым — ватными тампонами и палочками. Вокруг с жужжанием вились мухи величиной с «четвертак»[39]. В воздухе стояли запахи аммиака и экскрементов.

Стэнтон тут же полез в карман и достал две пары резиновых перчаток.

— Ни в коем случае ни к чему не прикасайся голыми руками, — предупредил он Чель.

С трудом натягивая латексные перчатки на потные ладони, Чель снова попыталась громко выкрикнуть на к’виче, что она дочь Алвара Ману и прибыла сюда, чтобы помочь. Ей самой показалось, что ее голос слишком слаб, но он все равно эхом прокатился по пустым комнатам.

По мере того как она шла дальше по больнице, ее тревога все возрастала. Палаты не просто бросили на произвол судьбы — они подверглись разгрому. Кровати были перевернуты набок, обшивки матрацев вспороты. Повсюду валялись осколки стекла. Стэнтон вошел в кабинет врача и принялся открывать шкафы и ящики в поисках лекарств, но их явно кто-то унес с собой.

В дальнем конце коридора Чель открыла дверь, за которой располагалась небольшая часовня. Она обвела ее светом фонарика и сразу заметила, что деревянный крест над кафедрой вырвали «с мясом» из стены и разбили. Только фрагменты остались от окна с красивым цветным витражом, а по скамьям и в проходе были разбросаны листы, вырванные из Библии и «Попул Ву».