Грозовой перевал - Эмилия Бронте

в неделю. Я думала сперва, что будет нелегкой задачей убедить тебя, чтобы ты мне позволила сдержать слово: ведь когда мы уходили, я обещала Линтону прийти на другой день опять. Но назавтра ты не сошла вниз, так что обошлось без хлопот. Пока Майкл днем чинил замок в калитке парка, я взяла у него ключ и рассказала, как мой двоюродный брат просит меня навещать его, потому что он болен и не может приходить на Мызу, и как папа не хочет, чтобы я туда ходила. И тогда же договорилась с Майклом насчет пони. Он любит читать; и он собирается в скором времени взять расчет и жениться; вот он и предложил, чтоб я ему давала почитать книги из библиотеки, а он будет делать для меня, что я хочу. Но я предпочитала давать ему мои собственные, и они ему нравились больше.

Когда я пришла во второй раз, Линтон как будто приободрился, и Зилла (их ключница) убрала нам комнату и развела огонь и сказала, что мы можем делать, что хотим, потому что Джозеф на молитвенном собрании, а Гэртон Эрншо ушел с собаками (стрелять фазанов в нашем лесу, как я узнала после). Она угостила меня подогретым вином и пряником и казалась удивительно добродушной; и мы сидели у огня, Линтон в кресле, а я в маленькой качалке, и смеялись и болтали так весело, и так много нашлось у нас, о чем поговорить: мы придумывали, куда мы будем ходить и что мы будем делать летом. Но лучше мне не пересказывать, ты все равно объявишь, что все это глупости.

Все ж таки однажды мы чуть не поссорились. Он сказал, что жаркий июльский день лучше всего проводить так: лежать с утра до вечера на вереске средь поля, и чтобы пчелы сонно жужжали в цветах, а жаворонки пели бы высоко над головой, и чтобы все время ярко светило солнце и небо сияло, безоблачносинее. Таков его идеал райского блаженства. А я нарисовала ему свой: качаться на зеленом шелестящем дереве, когда дует западный ветер и быстро проносятся в небе яркие белые облака, и не только жаворонки, но и дрозды, и скворцы, и малиновки, и коноплянки звенят наперебой со всех сторон, и вересковые поля стелются вдали, пересеченные темными прохладными ложбинами; рядом зыблется высокая трава и ходит волнами на ветру; и леса, и шумные ручьи, и целый мир, пробужденный, неистовый от веселья! Линтон хотел, чтобы все лежало в упоении покоя; а я — чтобы все искрилось и плясало в пламенном восторге. Я сказала ему, что его рай — это что-то полуживое; а он сказал, что мой — это что-то пьяное. Я сказала, что я в его раю заснула бы, а он сказал, что в моем он не мог бы дышать, и стал вдруг очень раздражительным. Наконец мы согласились на том, что испытаем и то и другое, когда будет подходящая погода; а затем расцеловались и стали опять друзьями.

Просидев тихонько еще час, я обвела глазами всю большую комнату с ее гладким незастланным полом и подумала, как здесь будет хорошо играть, если отодвинуть стол. И вот я попросила Линтона позвать Зиллу, чтоб она помогла нам — и мы поиграем в жмурки; пусть она нас ловит: понимаешь, Эллен, как, бывало, мы с тобой. Он не захотел: в этом, сказал он, мало удовольствия, но согласился поиграть со мной в мяч. Мы нашли два мяча в шкафу, в груде старых игрушек — волчков, и обручей, и ракеток, и воланов. Один был помечен буквой «К», другой буквой «Х»; я хотела взять себе с буквой «К», потому что это могло означать «Кэтрин». А «Х» годилось для «Хитклиф» — его фамилии; но у «Х» стерлась завитушка, и Линтону не понравилось. Я все время выигрывала, он опять рассердился и закашлялся и вернулся в свое кресло. Все же в тот вечер он легко приходил снова в хорошее настроение: ему полюбились две-три милые песенки — твои песенки, Эллен; и когда я собралась уходить, он просил и умолял меня прийти опять на следующий вечер, и пришлось мне пообещать. Мы с Минни летели домой, легкие как ветер; и всю ночь до утра я видела во сне Грозовой Перевал и моего милого двоюродного брата.

На другой день мне было грустно: отчасти оттого, что тебе стало хуже, отчасти же потому, что хотелось, чтобы папа знал про мои прогулки и одобрял их. Но после чая взошла луна, и, когда я поехала, мрак был пронизан светом. «У меня будет еще один счастливый вечер», — думала я про себя; и что меня радовало вдвойне — у моего милого Линтона тоже. Я проехала их сад и хотела обогнуть дом, когда этот Эрншо встретил меня, взял у меня поводья и велел мне пройти с главного входа. Он потрепал Минни по загривку, назвал ее славной лошадкой — и видно было, что он хочет, чтобы я поговорила с ним. Но я ему только велела оставить мою лошадь в покое, а не то она его лягнет. Он ответил со своим грубым выговором, что от этого «большой беды для него не будет», и покосился, ухмыляясь, на ее ноги. Тут мне почти что захотелось, чтобы Минни показала ему себя; но он пошел открывать дверь и, когда поднимал засов, посмотрел на надпись над нею и сказал с какой-то глупой смесью застенчивости и важности:

— Мисс Кэтрин! Я теперь могу прочитать эту штуку!

— Чудеса! — воскликнула я. — Что ж, послушаем… Вы, значит, поумнели!

Он, запинаясь, по слогам, протянул имя — «Гэртон Эрншо».

— А цифры? — сказала я, чтоб его подбодрить, потому что он запнулся — и ни с места.

— А их я еще не умею разбирать, — ответил он.

— Эх, глупая голова! — сказала я, весело рассмеявшись над его провалом.

Дурак глазел на меня, и на губах у него блуждала ухмылка, а над глазами нависла туча — точно он и сам не знал, не следует ли и ему рассмеяться вместе со мною, — означают ли мои слова милую дружественность, или же — как было на деле — презрение. Я разрешила его сомнения, снова приняв строгий вид и приказав ему удалиться, потому что пришла я не к нему, а к Линтону. Он покраснел (я это разглядела при лунном свете),