Тонкости эльфийской социологии - Татьяна Патрикова

А потом этот ненавистный мне в тот момент человек сделал самую последнюю ошибку в своей жизни. Он убрал руку с моей поясницы и с силой опустил её чуть ниже, банально шлепнув меня по мягкому месту, словно ребенка неразумного или… довести мысль до конца я не смог. Рванулся к нему всем телом, сминая покрывало, и впился пальцами в такое хрупкое горло. Я ведь сказал – придушу…

Андрей

Все произошло слишком быстро. Кажется, Ир решил окончательно меня доконать своим капризами. Как баба! Просто сил моих на него нет! Ладно Фа готов был пожертвовать собой. В конечном итоге он еще юный и неопытный. Жизнью не битый. С Улькой, вон, общается. А Улька со своим рыцарским воспитанием кого хочешь с пути истинного свернет. Вон, даже Том рядом с ним уже не выглядит таким пройдохой, как раньше. Но Ир, он ведь старше. Он должен подавать пример. Я ведь подаю. Хотя, про меня скорее можно сказать, что дурной пример заразителен, но в любом случае я не корчу из себя оскорбленную невинность, когда у самого состояние такое, что краше в гроб кладут.

Так что я даже воодушевился, когда оказалось, что на этом дирижабле мои мерцающие не единственные представители своего народа. Вот только рано я радовался. Никогда не думал, что у Ира есть такие грешки в прошлом, о которых он не захочет, чтобы я узнал, даже ценой жизни. Разумеется, моей жизни. Не его же! Хотя, то, что я узнал о синхронизации, натолкнуло меня на какие-то совсем уж нехорошие мысли. Но обмозговать все как следует катастрофически не хватило времени.

Я, действительно, сделал это не со зла. И уж тем более в тот момент у меня не было и мысли как-то по особому подкатить к этому парню. Подумаешь, слегка шлепнул пониже спины. Что в этом такого? Особенно, если мы дружим, и плюс ко всему какую неделю спим в одной постели. То есть смело можно сказать, что по-дружески достаточно близки, чтобы не обижаться на подобные подколки. Но, это было только мое представление о ситуации. Ир смотрел на это иначе. Что и не преминул мне продемонстрировать, уже знакомо схватив за горло. Я испугался, как в прошлый раз после неудавшегося поцелуя в нос, но только сейчас страх мой был куда расчетливее и мне, как не странно, удалось сохранить трезвость мыслей.

Желтые глаза мерцающего горели потусторонним огнем. К нам попытались шагнуть Том и, кажется, Кар, но я впился в запястье Ира пальцами и прохрипел Иле.

– Не пус…кай!

Темная, умничка, тут же заступила парням дорогу.

– Он к Иру обращался! – запротестовал Том.

– Нет. Ко мне, – отрезала Иля. И больше ребята не делали в нашу сторону никаких телодвижение. Спасибо, темной. В тот момент, не смотря на весь свой страх перед разъяренным мерцающим, я был уверен, что мы с ним разберемся сами.

– Ир, – прохрипел я, силясь оторвать от своего горла его руку, – Ир, слушай меня… мы ведь вместе, так? – на этом вопросе он моргнул, а то до этого так и пялился на меня не мигая своими выпущенными, жуткими глазами. Я увидел в этом хороший знак, поэтому попытался говорить еще убежденнее в своей правоте. – Наши сердца… ты слышишь мое сердце? – его хватка ослабла, и я сумел оторвать его руку от своего горла и тут же опустил её между нами, заставив прижать ладонь к моей груди. – Слышишь? – спросил я его, не разрывая контакт взглядов. – Должно биться в унисон. А они частят, срываются… они не вместе… Слушай меня. Будь со мной. Потому что я с тобой. Здесь. Рядом. Ты ведь не боишься меня?

Мерцающий снова моргнул, и свечение его глаз стало медленно угасать. Он неуверенно фыркнул. Конечно, смеялся он над тем, что меня, как он считал, точно не стоит опасаться. Ну и фиг бы с ним! Пусть думает, что хочет. Я придвинулся ближе и вернул ладонь на его поясницу. Его же собственная рука все еще была прижата к моей груди в области сердца. Мы лежали на одной подушке лицами друг к другу. Близко-близко. Я смотрел на него.

– И все-таки, ты боишься. Иначе дал бы ему рассказать, – заметил я.

– …ничего не доказывает, – невнятно пробормотал мерцающий, и закрыл глаза. Шумно сглотнул и больше не пошевелился.

– Очень даже доказывает, – наплевав на приличия, которые мы и так уже нарушили бессчетное количество раз, я придвинулся совсем вплотную и крепко обнял его, устроив подбородок на его макушке.

Это было нужно нам обоим. Мы оба были напуганы. Нам обоим было больно. Ему из-за этого их состояния, чем-то схожего с нашим обезвоживанием, если верить доктору. А мне… у меня сердце начало колоть почти сразу, как только его знакомый в дверях каюты нарисовался и принялся меня стращать недугом Ира. Я ведь на самом деле не на шутку испугался за него. До сих пор отойти не могу. Поэтому и обнимаю, поэтому так отчаянно боюсь от себя отпускать.

Что может быть естественнее, чем прижать к груди друга, которому больно, причем частично по твоей вине? Какой тут может быть интимный подтекст и грязные мысли? Конечно, у нас в стране из-за слегка запоздалой сексуальной революции, как все это принято называть, модно тыкать пальцами в парней, даже просто сидящих только вдвоем за одним столиком в кафе, кривиться, называя с презрением голубыми или и вовсе пидорами. Если бы я у себя в городе Ира так на улице обнял, нас бы запросто могли бы забить битами какие-нибудь гопники. Особенно, если поздно вечером. Да и днем было бы не лучше. Видел я, как в метро одна воинственная бабулька накинулась на двух девчонок, которые только и делали, что шли, держась за ручку. Она на них даже клюкой замахнулась. Пришлось мне вмешаться. Не смог я просто так мимо пройти. С девчонками этими я до сих пор общаюсь. Они, к слову, на самом деле вместе. И все равно обидно, что в нашей стране это так. Что из-за своей личной закомплексованности многие готовы опошлить даже самые невинные по своей сути порывы. Такие, как попытка утешить друга, когда ему так хреново, что он с горяча в петлю готов влезть. Или простое желание поддержать в прикосновении, чтобы он мог почувствовать, что ты тут, рядом, что он всегда может положиться на тебя и поплакаться в жилетку или помолчать, и ты поймешь его без слов. И ни о каких поцелуях и прочих интимностях, которые принято называть грязью, даже мыслей нет ни у тебя, ни у него. Вот как у нас с Иром.

Правда, пока я тут предавался рефлексии, эта мерцающая язва, словно нарочно наперекор моим мыслям, через какое-то время заявила:

– И что у тебя за манера такая, – пробормотал он мне куда-то в область ключиц, – руки распускать при посторонних.

– Это значит, что без посторонних я могу в любое время подержаться за все интересующие меня места? – слова вырвались сами собой, а на лицо наползла идиотская улыбка. Кажется, и меня, и его – что, разумеется, куда важнее, отпустило.