Коронованный лев - Вера Космолинская

По всему собору прокатился тревожный гомон, всколыхнулось волнение, возбуждение, раздражение, под своды выплеснулась еще сдержанная, но недвусмысленная, вовсе не небесная ярость.

Король и его сестра-невеста чуть обеспокоено переглянулись, Маргарита подняла голову и вызывающе улыбнулась, вызвав волну одобрения, но вряд ли примиряющего, с такой улыбкой скорее зовут на баррикады для справедливого отмщения. Елизавета Австрийская глянула на мужа странным взглядом, в котором сквозило осуждение и чуть ли не брезгливая жалость. Герцог Гиз не сводил глаз с лица Маргариты, будто зачарованный. А собор все волновался.

— Не понимаю, что происходит… — сердито проворчал Огюст.

Я фыркнул, не удержавшись.

— Как ты смеешь смеяться?! — недоуменно возмутилась рядом со мной Диана.

— С их точки зрения это был невинный естественный поступок. Но разве кто-нибудь согласится проглотить это оскорбление?

— Хотели как лучше, а получилось — как в учебнике истории, — усмехнулся Готье.

К вечеру, из расположенного напротив собора Епископского дворца, где по окончании службы состоялось воссоединение невесты с якобы сбежавшим женихом и где увеселения начались еще со вчерашнего вечера, празднества шумно переместились в Лувр. Герцог Лотарингский по дороге куда-то бесследно исчез, и чувство, что все мы сидим на хорошенькой горке бочонков с порохом с подведенным к ней зажженным фитилем, обозначилось совершенно четко и просто, без примеси чего бы то ни было мистического. Однако через некоторое время герцог снова объявился, как ни в чем не бывало. И все продолжалось почти обычно — шумно и суматошно. Пытаться всерьез уследить, кто и с кем нес какую чушь, и насколько это соответствует времени и ситуации, было и невозможно и глупо. Чушь сегодня несли все, клянясь друг другу в вечной дружбе. Король разыграл спектакль, изображавший символическую «алхимическую свадьбу», выразив в этой аллегории свою надежду добыть сочетанием двух противоречивых элементов философский камень — это было даже остроумно и сорвало рукоплескания.

— Этого не было, — несколько озадаченно, но при том самоуверенно заявил Огюст, едва не тыча пальцем в Карла, изображавшего закутанного в мантию с солнцем, луной и звездами неведомого символического алхимика.

— Не настолько знаком с подробностями, — проворчал Готье. — А вообще, очень даже логично, пусть и наивно.

Повсюду шло святочное братание — чего только не сделаешь символически, понарошку. А ведь действительно, царила атмосфера маскарада — и такого ли счастливого? Вымученные улыбки, озабоченные взгляды встречались так же часто, как и самодовольство и наивное прекраснодушие, по большей части и так уже наигранное. Шуты срывали натянутый смех шутками, как правило, смешными то лишь одной, либо другой половине гостей, то не смешными никому.

Да и провалились бы они все…

Жанне сегодня нездоровилось. Ее то и дело бил озноб, а глаза горели лихорадочным, почти безумным огнем. Среди каких-то формальных приветствий, встреч и разговоров мне никак не удавалось подойти к ней близко.

— Что случилось, Ранталь? — наконец тихо спросил я ее брата, улучив минуту, когда она нас не слышала. Он и сам казался утомленным и измученным.

— Ничего, — ответил он напряженно. — Ничего… просто ей все время снятся кошмары.

— Просто кошмары? — А у Жанны бывают «просто кошмары»?

— Да… да!.. — он будто желал от меня избавиться и одновременно, ничуть не меньше, желал поделиться грызущей его тревогой, его взгляд беспокойно бегал. Наконец Бертран вздохнул и мучительно поморщился. — Господи, вы ведь не думаете, что она может быть без… — он остановился, испугавшись, потряс головой, но сделал над собой усилие, уж не знаю зачем, наверное, слишком сильно о ней беспокоился, — что она может быть безумна?!..

— Это неважно… — сказал я, и Бертран посерел. Ему действительно было важно здоровье сестры, а не то, что я могу по какой-либо веской причине разорвать помолвку. — Нет, не думаю, — добавил я поспешно. — Даю слово, что нет. Оглянитесь, Бертран, это вокруг все безумно. И скорее всего, добром это не кончится. Думаю, она просто это знает — даже если еще не знает, что знает. Потому и беспокоится.

Бертран кивнул с прерывистым нервным вздохом, ему очень хотелось, чтобы я оказался прав, а он нет. Хотя это и не предвещало никому ничего хорошего.

— Поговорите с ней.

— Буду счастлив.

Он грустно улыбнулся и отошел. Но на меня тут же насел Лигоньяж.

— Я везде искал его, но не нашел!

— Кого? — озадаченно переспросил я, не слишком вникая.

— Как это кого? — округлил глаза возмущенно-недоумевающий Лигоньяж, — Дизака, конечно. Или вы не собирались его проучить?

— А…

— Шарль! — тонким, звенящим голосом — вот-вот разобьется — воскликнула Жанна. — Не надо!..

Да уж, нашел место и время… Почему все время при ней?..

— Молчу, молчу, — послушно испугался Лигоньяж и куда-то скромно затерялся.

Запели фанфары. Начинался бал. Я улыбнулся Жанне, поклонившись ей.

— Это наше время, — сказал я двусмысленно и протянул ей руку, она несмело улыбнулась в ответ и доверчиво коснулась моих пальцев. Попробовал бы кто-нибудь прервать нас теперь. Кроме тех фигур танца, когда просто следовало расходиться.

Жанна немного порозовела и ожила от движения, от уверток с другими парами, от мелькания кружащегося в танце калейдоскопа, в котором каждый из танцоров был ярким стеклышком — далеко не многие протестанты остались верны в праздник темной или приглушенной гамме. А те, что остались, те держались подальше от танцев. Хотя некоторые пары, открывавшие бал, были весьма любопытны. Новобрачные благонравно держались вместе, король — со своей августейшей супругой, а вот такая чопорная пара как королева-мать и Колиньи выглядела просто захватывающе и приковывала все взоры, можно было сказать с уверенностью, что, несмотря на нарочитую скромность нарядов обоих, она затмила все прочие.

— Не зря Карл зовет его отцом, — пробормотал кто-то из танцующих рядом свой собеседнице. — Уж не поженит ли он и их…

Окончание фразы потонуло в не слишком добром, но приглушенном смехе.

И хотя на языке у меня вертелся не один вопрос, у меня не хватало духа задать их Жанне теперь, когда ей, казалось, стало лучше, каким бы временным и эфемерным ни было это состояние. Это было бы то же, что задуть едва начинающую разгораться свечу, раздавить едва начинающий распускаться цветок. Если она захочет, пусть заговорит сама. Быть может, потом, когда калейдоскоп перестанет кружиться и отвлекать ее от всего на свете. А пока — пусть так, я просто буду рядом. Ей от этого немного теплее.