Стартует мужество - Анатолий Кожевников

Вот бывший немецкий штаб. Он оборудован по последнему слову техники: огромные фотолаборатории, штурманские классы с тренажерами. Рядом — многочисленные склады с моторами и запасными частями. И все это брошено. Даже ордена, аккуратно упакованные в коробки, не успели увезти.

На некотором удалении от штаба видны низенькие серые бараки, обнесенные колючей проволокой. Там, содержались военнопленные. Они-то и построили эти прекрасные аэродромные сооружения. А где теперь несчастные узники фашистского плена? Угнаны в тыл Германии? Расстреляны? А может быть, их успела освободить Красная Армия?

На ночлег мы остановились в соседней деревне Мольвиц. Когда шли туда, обратили внимание на большой серый обелиск, стоявший рядом с киркой. На каменной плите были высечены фамилии жителей деревни, погибших в первую мировую войну.

 — Вот это списочек! — замечает Кузьмин. — И только из одной деревни. А сколько их по всей Германии? — И, помолчав, добавляет: — С нашими отцами воевали. Чего им надо было?

 — Как чего? — вступает в разговор Сопин. — Земля наша им нужна была, наш хлеб, сало, масло… Вот народец… Не может жить без войны.

 — Про народ зря говоришь, — возражает Кузьмин. — Войну начали фашисты.

 — А фашисты, по-твоему, в безвоздушном пространстве живут? — не сдается Сопин. — Разве немецкий народ не несет ответственности за фашизм? Почему он позволяет Гитлеру творить такие злодеяния?

 — А вот почему: эти погибшие, что значатся в списке, в понятии немца — жертвы не захватнической войны. Он считает, что его односельчане геройски погибли за немецкий народ от руки русского солдата, что за их смерть надо отомстить. Народ и фашизм — все это, брат, гораздо сложнее, чем ты представляешь, — говорит примиряюще Кузьмин.

Прекратившийся спор о фашизме и немецком народе я продолжаю мысленно. Да, немецкий народ действительно позволил Гитлеру обмануть себя, в этом его трагедия. Но произошло это не так просто, как кажется Сопину. Здесь Кузьмин прав.

То, что я увидел потом, подтверждало мои мысли. Почти в каждом доме мы находили прекрасно изданные книги о жизни фюрера и его «близости» к народу. Вот он — среди немецких бюргеров — интересуется их жизнью, вот — в госпитале, вручает раненым солдатам железные кресты, а на следующем снимке — бесноватый раздает подарки детям. Все неправдоподобно, фальшиво, но кое-кто таким картинкам верил. Да, народ оказался обманутым. И теперь он вынужден расплачиваться за авантюризм своего фюрера.

…Прикрываем боевые действия наземных войск в районе Бунцлау. До этого города в свое время довел русскую армию М. И. Кутузов. Здесь он умер. Близ шоссейной дороги высится небольшой холмик, под ним похоронено сердце великого полководца.

Наши танковые и механизированные соединения прошли здесь два дня назад. В память о великом соотечественнике советские солдаты оставили на обелиске стихотворную надпись:

Среди чужих равнин, ведя на подвиг правыйСуровый строй полков своих,Ты памятник бессмертной русской славыНа сердце собственном воздвиг.Но не умолкло сердце полководца —И в грозный час оно зовет на бой,Оно живет и мужественно бьетсяВ сынах Отечества, спасенного тобой.И ныне, проходя по боевому следу.Твоих знамен, пронесшихся в дыму,Знамена собственной победыМы клоним к сердцу твоему.

На прикрытие передовых наземных частей опять приходится летать с аэродромов, удаленных на сто пятьдесят километров от линии фронта. Время пребывания самолетов над целью ограничено до предела. Кроме того, на маршруте часто встречаются отдельные пары «мессершмиттов» и «фокке-вульфов». И нам не всегда удается избежать с ними боя.

 — Скоро уже война кончится, а наши тыловики так и не научились быстро строить аэродромы, — возмущается Егоров.

 — При чем тут тыловики? — возражаю я. — Наземные войска продвигаются по тридцать — сорок километров в сутки. Четыре дня такого наступления, и мы сразу оказываемся в глубоком тылу. Разве можно за это время аэродром построить? Свои претензии лучше предъяви Гитлеру: почему он в свое время не оборудовал на этом направлении хотя бы парочку бетонных полос… — И уже серьезно разъясняю: — Будем летать с подвесными баками. Только не спешите сбрасывать их при первом появлении противника, а то на обратный путь горючего не останется.

…Летим прикрывать наши передовые отряды, действующие в районе Лаубани. Маршрут проходит вдоль переднего края. По пути встречаются две пары «мессершмиттов». Видя наше численное превосходство, они в драку не вступают. Мы тоже не преследуем их. Наша главная задача — прикрыть танки.

Вот и Лаубань. Связываюсь по радио с авиационным представителем, который находится при штабе танкового соединения. Сегодня эту роль выполняет инспектор техники пилотирования Рыбкин.

 — Видишь меня? — спрашивает он, давая две опознавательные ракеты.

 — Вижу.

 — Выручай, брат, немцы отрезали. Но как мы, истребители, можем помочь танкистам выйти из окружения?

 — Передай по радио «хозяину», — говорит он, — пусть пришлют штурмовиков. Хотя бы эскадрилью. Я их здесь наведу, иначе нам туго придется.

Связываюсь со своим командным пунктом и передаю просьбу танкистов. В ответ слышу:

 — Скоро вышлем. Пусть держатся.

В это время с запада приближается большая группа самолетов. Это «фокке-вульфы», груженные бомбами. Они идут бомбить наши танки.

Занимаю выгодное положение для атаки и одновременно сообщаю Рыбкину воздушную обстановку. Медлить нельзя.

 — За мной, в атаку!

Гитлеровцы беспорядочно сбросили бомбы, но поле боя не покинули. Видя свое численное превосходство — их около сорока, а нас восемь, — они, что называется, полезли на рожон, стали атаковать кто как вздумает. В этой неразберихе их ведущий вскоре потерял управление.

Мы, наоборот, действовали дружно, слаженно, оказывали друг другу помощь. Наши атаки были дерзкими, стремительными. Даже находясь в меньшинстве, мы сумели захватить инициативу.

Во время первых же атак нам удалось сбить трех «фоккеров». Но остальных это не образумило. Они носились на больших скоростях, пытаясь вести прицельный огонь. Ушли гитлеровцы лишь после того, как потеряли еще два самолета.

Сбить в неравной схватке пять истребителей и не потерять ни одного своего — немалая победа. Она убедительно показывала наше тактическое и моральное превосходство над противником.