Серия "Афган. Чечня, Локальные войны-2". Компиляция. Книги 1-28 (СИ) - Пиков Николай Ильич

Старший лейтенант Калиниченко все это понимал очень хорошо и был по-своему прав, когда недоумевал: зачем ему, артиллеристу, учиться владеть автоматом и постигать азы тактического мастерства, передвигаясь по-пластунски и собирая брюхом афганские колючки? Пусть пехота ползает и играет в войну на полигоне, это ее дело, ее работа и ее хлеб. Старший лейтенант в Союзе служил на крупном калибре и уже был разочарован, что попал в мотострелковый полк, где самый крупный калибр был у гаубиц Д-30–122 мм. Он был бы разочарован еще больше, если бы узнал, что в строевой части его уже распределили не в гаубичный артдивизион, а во вторую минометную батарею, на вооружении которой стояли минометы калибра 82 мм примитивные, безотказные, а потому весьма неприхотливые в обращении. Но в ту пору старший лейтенант только попал в Афган. Командуя вторым взводом, он проходил тот же карантин, что и мы и был преисполнен самых приятных надежд.

Дело в том, что в своем прежнем округе Калина весьма продвинулся по комсомольской линии, был комсоргом чего-то там, делегатом окружной комсомольской конференции и даже членом бюро обкома комсомола области, в которой стояла его часть. Имея такой удачный старт, Калиниченко здорово надеялся, что соратники по коммунистическому союзу молодежи или старшие товарищи из партийного комитета не оставят его своим вниманием и в Афгане, и поставят на должность освобожденного комсорга полка. Верить в это Калина имел все основания: должность комсорга батальона была прапорская, а полка — офицерская. Поэтому, чувствуя себя законным претендентом на роль полкового комсомольского вожака, Калина не расставался с большим красивым блокнотом на котором золотом было вытеснено: «Делегат XIII окружной комсомольской конференции» и, будто бы ненароком, якобы записывая умную мысль, чтоб не забыть ее случайно, совал его под нос встречному и поперечному. А уж старшим по званию — непременно.

Знайте, мол, с кем имеете.

Ожидая для себя нестроевой должности, Калина в дела вверенного ему взвода не лез, командирские пыл и рвение не выказывал и появлялся в карантине только в случае необходимости. Имея такого командира наш второй взвод откровенно тащился от безделья вечерами после дневных занятий, тогда как неутомимый Малёк гонял своих от подъема и до отбоя.

Идиот.

Востриков махнул рукой на лежавшего целыми днями в офицерском модуле Калину, рассудив вероятно, что старший лейтенант Калиниченко из другого рода войск, порядок взаимоподчиненности с которым у капитана отсутствует, карантин скоро кончится, каждый вернется в свое подразделение. Так зачем кровь портить и себе и старлею? Но, поставив крест на бывшем комсомольском функционере, Востриков не оставил своим вниманием наш осиротевший без командира взвод и почти все занятия проводил лично. Не было занятий по строевой и по Уставам СА. То есть умный Востриков экономил сразу пятьдесят процентов учебного времени, не размениваясь на бесполезную чепуху, которой в основном, и были заняты его коллеги-офицеры и наши сверстники срочной службы в Союзе. Никто не забивал нам головы уставами, не пудрил мозги политподготовкой и не заставлял отбивать подошвы сапог на полковом плацу. Зато тактики, огневой и физической подготовки хватало с головой.

Физподготовку вел майор Оладушкин, начфиз полка.

Мягкая, совсем не военная фамилия. Ни капли офицерского снобизма. Ничего командирского. Простое открытое лицо с добрым взглядом умных глаз. Интеллигентные очки в роговой оправе. Переодеть его в штатское и скажешь — талантливый инженер или хороший учитель. Глядя на него, одетого в хэбэ с майорскими звездами, которое совсем не вязалось с его мирным видом, никто бы не подумал, что майор — в прошлом мастер спорта международного класса, серебряный призер чемпионата Европы по боксу, с отличием закончил в Питере «Лесгафта». Но начиналась физподготовка, карантин принимал «форму одежды N2», то есть скидывал хэбэшки, обнажая торсы, майор тоже скидывал свою и тут нашему пораженному взору открывались литые мускулы без намека на жир хорошо тренированного тридцатипятилетнего атлета. При любом движении начфиза вся эта гора мышц внушительно перекатывалась и как-то отпадала охота возражать майору.

Меж тем, Оладушкин, оправдывая и свой невоенный вид и совершенно мирную фамилию, действительно умел школить. Во время занятий он успевал занять каждого и за каждым уследить, показывая как рациональнее выполнить упражнение и перемежая нагрузку с короткой передышкой. И не окрика, ни грубого слова, и со всеми неизменно «на Вы».

В первое наше занятие он привел нас к полковой полосе препятствий — точь-в-точь такой же, какая была у нас в учебке — и предложил нам показать свое мастерство. Пока один сержант демонстрировал свое умение преодолевать препятствия, остальным, чтоб не скучали, было предложено добиваться физического совершенства на снарядах и поработать с утяжелениями. Столбом не стоял никто. Не выключая секундомера, которым засек время за очередным бегущим по полосе, Оладушкин подходил к «сачку» и любезно предлагал ему поработать на брусьях или повисеть на турнике.

— Для Вашего же здоровья полезно, товарищ сержант, — увещевал он нерадивого.

Всякий раз оглядываясь на майорские бицепсы и трицепсы, я налегал на снаряды с утроенным усердием, убеждая себя, что для моего здоровья точно будет полезней не вызывать недовольства майора. Это не Малёк. И даже не Востриков. Этот вдарит — как конь лягнет.

После первого занятия по ФИЗО Оладушкин отметил десятка два сержантов, уложившихся в норматив прохождения полосы препятствий. Конечно, среди лучших были и мы — я, Щербаничи, разведчики и Амальчиев. Первый городок — он и в Африке Первый. Не зря нас полгода натаскивали как овчарок. Остальным Оладушкин мягко и с легкой грустью в голосе порекомендовал побольше работать над собой. Всем сразу стало понятно, что парни попали в вагон для некурящих и оставшееся до окончания карантина время будет для них тянуться мучительно медленно. Я мысленно поздравил себя с тем, что уложился в норматив и пожелал Микиле доброго здоровья и генеральских звезд на погоны, потому что те, кто не сдал норматив, каждый вечер отрабатывали полосу препятствий. После ужина, пока мы в ожидании фильма курили на крыльце модуля и вели философские беседы, остальные штурмовали снаряд за снарядом под присмотром добрейшего майора Оладушкина. У него хватало и времени и терпения на каждого и в оставшиеся до окончания карантина дни все пробежали и уложились в отпущенное Наставлением по физической подготовке время.

Но это было еще не самое трудное. Все это мы уже проходили в учебке и в гораздо более жестких формах.

На следующее занятие по ФИЗО Оладушкин подвел нас к цепочке каких-то труб и арматурин, врытых вертикально в землю и пояснил, что полк, в котором нам выпала честь и удовольствие проходить службу не просто мотострелковый, а горнострелковый и все мы поголовно уже почти неделю как горные егеря. Оказалось, что это — тоже полоса препятствий, только не общевойсковая, а горная. И мы, как горные егеря, обязаны были ее освоить для нашего же блага, так как воевать нам придется в основном в горах со сложным рельефом местности.

«Так вот у них какая тут смешная полоса препятствий», — подумалось мне, — «а я то ее за неоконченную стройку принял!».

В самом деле: трубы и арматура уходили высоко вверх и примерно на уровне четвертого этажа переходили в настилы, канаты, тросы и прочий такелаж. Со стороны могло показаться, что дембеля замахнулись строить большой ангар и, не достроив, уволились в запас, оставив только каркас фасада. С одного конца полосы наверх вела лесенка и канат, с другой стороны, с которой надо было спускаться, свисал канат и торчала труба: выбирай себе путь на землю сам. От нас требовалось забраться наверх с одной стороны, пройти всеми этими мостками и канатами полосу на высоте и спуститься с другой стороны по трубе или канату. Разумеется, на время. Страховки во время преодоления этой полосы не предусматривалось.

— Цель занятия, — пояснил Оладушкин, — научить вас преодолевать страх высоты.