Корабль идет дальше - Юрий Клименченко

Вспомнилось мне и празднование десятилетия нашей с Лидочкой свадьбы. Собрались самые близкие друзья: Степанида, Женька Мартынцев, Коля Крюков, Леник Круликовский… Нанесли много цветов. Пили шампанское, смеялись…

Вдруг Женька заорал:

— Чествовать их как стариков! Десять лет прожили вместе. Поди, уж надоели друг другу хуже горькой редьки?

Мы не согласились. Я взял карандаш и подсчитал, что за десять лет совместной жизни едва-едва наберется два года, что я был дома. Остальное время плавал по морям и океанам. Мы потребовали, чтобы нас поздравляли как молодоженов. Все согласились…

Возник в памяти Пакидьянц и его отплытие в первый рейс на «Товарище» из Ленинграда… Он угощал меня настоящим аргентинским ромом, который утащил у старпома. Юрка был возбужден, весел и трещал без умолку:

— Вот встретимся лет через десять. Будем уж капитанами. Сядем, выпьем и вспомним, как я работал буфетчиком. Вот смехота! Правда?

И Пакидьянц, и Степанида, и Женька сейчас плавают на судах, помогают фронту, защищают Родину… О другом не думалось.

Тогда я не знал, что Георгий Васильевич Степанов, старший лейтенант, в первые дни войны подорвался на вражеской мине на своем тральщике и никогда уже не поднимется на мостик… Не знал я и того, что Пакидов, выйдя в свой первый капитанский рейс, — его только назначили капитаном, — был торпедирован немецкой подводной лодкой, и никто из Команды не остался в живых… И Женька Мартынцев чуть не распрощался с жизнью, когда госпитальное судно «Андрей Жданов» попало на минное поле… Не знал я, что Колю Дуве зверски расстреляли фашисты прямо на воде, когда его, раненого, пытались втащить в шлюпку… И о том, как погиб мой соученик Саша Остроумов, находясь в конвое «PQ -16», как был застрелен на палубе с вражеского самолета Степа Клименов, как тонул Коля Тюненко, тогда я не знал…

А в камере вились голубые дымки, и каждый думал о своем. Потом опять кто-то прервал молчание и снова спросил:

— А помните…

В этот вечер комендант тюрьмы пожелал лично сделать обход камер. То, что он увидел, поразило его. Убранные елки, блестящие нашивки, красные флажки на столах и рукавах, серьезные и торжественные лица — это было невиданно в тюрьме, за колючей проволокой, где все разумное должно было исчезнуть, уступив место животному страху и приниженности.

Комендант повернулся к Маннергейму и Вейфелю и довольно громко спросил:

— Откуда у этих людей столько патриотизма? Откуда это мужество, презрение к действительности? Может быть, они не понимают того, что происходит?

Нет, господин комендант, мы понимали все…

Вернулся в лагерь фон Ибах и прибыл новый комендант. За ним тянется плохая слава. Откуда наши все знают? Не успел человек приехать — характеристика известна. Поживем — увидим. Ибах опять занимает должность помощника коменданта. Интересно, где он был эти два года? Ну, наши арбайтдинсты узнают.

…Сняли внутреннюю охрану из коридоров. С наступлением темноты и до утра солдаты расхаживали по этажам, заглядывали в камеры, проверяли, все ли спокойно. Теперь их не будет. Это хорошо. Остается только внешняя охрана и огромные дубовые двери — ворота, которые закрывают на многопудовый засов. Почему убрали солдат? Говорят, что не хватает людей на фронте и наши стражи отправились на Восток. Или, как они поют в песнях и пишут в газетах: «Дранг нах остен». Провожали их торжественно. Мы наблюдали эту церемонию.

Комендант выстроил отъезжающих на дворике перед офицерским бараком. Всем раздал какие-то подарки. Потом сказал проникновенную речь. Конечно, орал, советовал уничтожать врагов не жалея, предрекал скорое возвращение с победой, железные кресты… Эти молодые, еще не обстрелянные идиоты с выпученными глазами и вытянутыми руками кричали: «Хайль Гитлер!», спели гимн «Хорст Вессель», потом их посадили в машину и увезли.

На этом «параде» мы впервые увидели нашего завхоза в полной красе. Оказывается, Коллер имеет большой чин в СА. Он стоял в новой коричневой форме штурмовика со знаками различия штурмбанфюрера и красной повязкой со свастикой на рукаве. Лицо его было вдохновенным, и пока комендант говорил речь, он не опускал вытянутую руку. Ну что ж, мы тоже пожелали деревянных крестов нашим охранникам. С нами им было легче воевать, чем придется на Восточном фронте.

Вейфель застрелил забежавшую в лагерь кошку. Тренировался в стрельбе. Хвастал перед солдатами меткостью. Застрелил, а убирать, конечно, не стал. Кошку подобрали наши ребята и принесли в тюрьму. У француза Жоржа Меркадера загорелись глаза.

— Давай, давай. Это будет бон бифштекс! Ну… Как это? Давай я сделаю.

Жорж причмокнул губами и от предстоящего удовольствия зажмурил глаза. Можно было подумать, что он всю свою жизнь питался кошками. Вейфелевскую кошку ему отдали, взяв слово, что, когда рагу будет готово, он угостит товарищей. Жорж долго колдовал над своим рагу. Достал где-то у поляков лавровый лист и перец, вымачивал мясо и наконец с гордостью заявил:

— Идите кушать.

Желающих набралось так много, что каждый получил по крошечному кусочку. Кулинарные способности Жоржа были оценены по достоинству. Рагу понравилось всем. Он был признан мастером французской кухни. Такой успех окрылил Жоржа, и, когда Алексей Петрович Устинов принес в лагерь десятка два улиток, которых собрал на заднем дворе тюрьмы, Жорж снова воодушевился:

— Я буду делать вам запеченные улитки.

Он «замуровал» улиток размоченным хлебом в их ракушках и положил жариться в печку на тлеющие угли. Это блюдо вызвало такой же энтузиазм, как и кошка. Улиток жевали с наслаждением, хотя напоминали они кусочки резины. Наверно, мы съели бы еще более невероятные блюда. Люди были очень голодны…

За воротами

Я работаю лагерной «лошадью». В нашей упряжке трое. Юра Ратьковский, Гаврилов и я. Иногда «лошадей» меняют. Тогда в упряжку попадает Коля Никитин или Ростислав Вахтин. Гаврилова не меняют. Он самый сильный. «Коренник», так сказать. Каждое утро в восемь часов мы идем на двор комендатуры, надеваем на себя веревочную сбрую от телеги и под охраной постоянного солдата Клима выезжаем из ворот замка. Наша задача привезти собакам мясо, почту коменданту и гарнизону, больным интернированным обрат с молокозавода, свежие газеты, посылки солдатам и вообще все, что идет из города в лагерь.

Клим высокий, худой и свирепый. Он «дефектный». У него плохо с глазами. Клим живет в Вайсенбурге и потому очень держится за место в нашем замке. Больше всего боится оторваться от семьи и угодить на Восточный фронт. Поэтому он из кожи лезет вон, чтобы показать коменданту, какой он строгий. Клим разговаривает с нами только на высоких тонах, толкает прикладом автомата, бьет по спинам. Он всегда торопится, потому что любит болтать в городе со знакомыми, а потом быстрым ходом гонит нас в гору с тяжело груженной телегой. Иначе газеты опоздают к герру коменданту.