Картины из истории народа чешского. Том 2 - Владислав Ванчура

«Ах, подумал купец, — когда он заговорит, когда произнесет слова, которые освоил, когда выкажет всю свою учтивость, когда со свободой и естественностью поистине удивительной — минует пустую прихожую залу господина нищего, должен будет этот знатный попрошайка Петр понять, что мой сын благороднее дворянина и что с ним не сравнится никто».

Тут славный купец выехал из ворот и направился через поле в рощу.

Когда они одолели половину пути, вспомнил он, что забыл взять хорька, которого хотел привезти в Збраславскии замок. Схватился за сердце, тяжело дышит.

Слуги, вы забыли зверька в запертом сундучке! Оставили хорька дома!

— Напрасно ты гневаешься, ответил Филипп, вот твой хорек — в мешке дергается. Вон у того парнишки.

Купец ощупал мешок, хорек огрызнулся.

— Ой-ей-ей, беда, хорек этот сущий скорпион! Будь моя воля, я б его раздавил. Понятное дело, мы отдали его в плохие руки. Евстах сглазил его и свел с ума.

Подобные речи неприятно слышать. Филипп тоже не любил, когда его батюшка обнаруживал свою простоту и, размахивая руками, издавал свои: «Ой, ей-ей», «охи» да «ахи». Его это коробило, и хотел он сделать говоруну замечание, однако не произнес его только потому, что его добрый нрав, а также религиозное воспитание велели почитать и уважать отца.

В конце концов и купец, и его сын — один болтая и обливаясь потом, а второй молча и с беспорочным челом — доскакали до ворот Збраславского замка. А что же теперь? А теперь слуги отряхивают с себя пыль, Евстах вытащил из мешка хорька и посадил на веревку, а купец приводит в порядок свои мысли.

Сын, голубчик, остается всего лишь пустяк, однако я, привыкший к серьезной работе, не люблю пускать слов на ветер. Так что ты уж сам поздравь знатного господина своим изысканным словом и вообще — поговори с ним. Для твоего отца, даже если он не произнесет ни единого слова, такие встречи — скверное развлечение.

Переговариваясь так, с трудом пришли они к согласию и въехали на двор охотничьего замка, где росли высокие деревья.

Пан Петр заметил в окно не то слугу, не то писаря из дома «У лягушки» и сра. зу догадался, кто к нему пожаловал в гости. Вы думаете, он разгневался? Ничуть не бывало. Почуял он, что тут не обошлось без вмешательства короля, а поскольку скорее предпочел бы лишиться живота своего, чем изменить королю, то изобразил на лице приветливость.

Когда они поздоровались, купец сказал пану Петру, что в дороге его растрясло и потому он хотел бы, чтобы причину их приезда объяснил его сын, а сам Рейхерт меж тем отдохнет и расправит кости.

Тут заговорил Филипп. Обратился к благородному пану один, второй, третий, десятый раз; в его речи, как на тучном лугу, звенели тысячи колокольчиков. Добравшись в своем рассказе до хорька, которому нет равных и которого купец привез из Рейнского края, Филипп кивнул слуге, чтобы тот показал зверька. Евстах, глупец из глупцов, просьбу исполнил. Да засуетился, переусердствовал и в усердии своем упустил хорька.

Хорек и гончие! Даже дураку ясно, что с того момента, как процессия миновала ворота, все збраславские суки и все збраславские гончие просто взбесились. Псарню трясло, будто затрубили сто зычных охотничьих рогов — и это не придало хорьку спокойствия. Он, не хуже червя, кольцом свернулся на конце веревки, а выпущенный на волю фыркнул, ощетинился, вытянул хвост и вот уже — мчится прямо на неприятеля. Меж тем один из псов вырыл лаз под дощатой загородкой псарни, а другой повалил два кола в ее ограде.

Что делать?.

— Псарю бежать к калитке! Разогнать собак, перекрыть дорогу!

Ладно, псарь готов послушаться, он отодвигает засов, отпирает калитку, но гончие проскальзывают у него между ног и валят на землю.

Само собой, хорек уже сообразил в чем дело и припустил со всех ног, но тут повыскакивали собаки. Началась дикая погоня.

Кмитасу, ночевавшему вместе с гончими, история представилась совсем иначе. Он решил, что хозяева выпускают его из тюрьмы. Хорек мог метаться сколько угодно, его Кмитас так и не приметил, а вот распахнутые дверцы и хохочущий господин — это совсем другое дело!

Ежели бы мысли простака «выстроились в стройный ряд, что бы он подумал скорее всего?! Скорее всего, он подумал бы вот что: „Мой господин и повелитель в добром расположении духа! Он позволяет мне немножко расправить члены и попрыгать!“

Безумная погоня пришлась Кмитасу как нельзя более по душе. К нему возвратились силы. Во время вынужденного безделья на него навалились ужасная тоска и такое беспокойство, что он кусал себе пальцы.

В еде пан Петр никому не отказывал, и кухари осмеливались иногда бросить Кмитасу в кормушку то необглоданную кость, то кусок сыра. Поэтому Кмитас шляхтича обожал и готов был выразить ему свою признательность. Где-то в глубине Кмитасовой души сидело воспоминание о похвале, услышанной им, когда он прыгал перед королем. Воспоминание то затухало, то вспыхивало снова. Вот Кмитас и выскочил из затвора. Он прыгает, скачет, летит к господам, издавая пронзительные, каркающие звуки, ухает, будто сова, кружится справа налево и слева направо.

„Господи, спаси и помилуй!“ — испугался купец. Ему плохо, мерещится, будто из преисподней выскочил черт.

А вельможа, глядя на такое зрелище, мог ли удержаться от смеха? Да нет, конечно! Он хохотал до упаду.

Тут Филипп подступил к знатному пану и проговорил:

— Сударь, вы странно себя ведете. Разве не видно, что отец мой — уже в летах? Не к месту смех ваш! А ежели желаете повеселиться, то предоставьте мне возможность показать вам уменье владеть мечом!

Пан Петр не удостоил юношу ответом. Повернувшись к слугам, он указал на Кмитаеа и хохоча произнес:

— Довольно, довольно! Возьмите бичи и загоните это прелестное создание обратно, или я лопну от смеха!

При этих словах купец взглянул на него с укоризной, Филипп насупил брови, но слуги из охотничьего замка смотрят только ца своего господина. Королевский егерь смеется? Славно, значит, все в порядке! Значит, он доволен и наша шутка удалась. Так наддай еще! Еще пуще, еще усерднее! Еще, еще, еще! Кто упал, пусть пеняет на себя, а кто весел, пусть веселится!

Во время облавы удары чувствовались слабо, так что Кмитас решил, будто это всего-навсего игра, и в этой игре ему предоставляется возможность показать, на что он способен. Взвившись в кроны платанов, он принялся скакать с дерева на дерево, с ветки на ветку.

Когда слуги уморились; егерю надоело смеяться, а Филипп все еще не мог вмешаться, слово взял купец Рейхерт. Он говорит, а егерь слушает, склонив голову, прикрыв глаза. О чем речь? Купец вспоминает о встрече в костеле, заикаясь, бормочет извинения, которым научила его супруга, он жаждет объясниться в любви, краснеет, бросает гневные взгляды на сына, который ведет себя заносчиво и не просит прощения.

И вот, когда Рейхерт распалился, когда душа его воспылала, когда всю свою страсть вкладывал он в слово и стал глух к тому, что творилось вокруг, а взгляд его застыл на тонком носе пана Петра, с высоты тридцати стоп спрыгнул Кмитас и свалился прямо у его ног. Тело хлопнулось оземь с такой силой, как будто дьявол вытаптывал душу, и несчастный Рейхерт снова потерял над собою власть. Всплеснув руками, разинул рот, И из этого рта вырвался рев, а потом столь жалостный, столь испуганный вопль, что сердце дрогнуло и чуть было не разорвалось на части.

Пан Петр и его прислужники не могли и мечтать о лучшей забаве, однако Филипп судил иначе. Он исполнен гнева, от злобы у него трясутся челюсти. Все свое достояние — белую соболину, белоснежную заячью шкуру, дорогие одеяния — все-все отдал бы он за хороший удар. Он намерен отомстить, он натягивает тетиву лука.

— Голубчик, достойный сын достойного отца, оставь лук в покое. Пусть слугу наказывают слуги. Он получит пятикратно десять ударов, а ты успокойся!

Потом пан Петр обратился к купцу Рейхерту. Он прикасается к нему, похлопывает по плечу, оглядывает со всех сторон и не находит в этом чудаке ничего, кроме смешного.

„По какому попущению дьявола, — пытает Петр свою душу, — это убожество не опротивело королю?“ А вслух Петр громко произносит:

— Довольно! Я по горло сыт развлеченьем. Принесите кувшин доброго вина, и пусть владелец дома „У лягушки“ подкрепится немного!

Кувшин у егеря в руке, он протягивает его торговцу с такими словами:

— Пей, попробуй прямо из кувшина! Это вино — подарок короля, оно расширяет сердце.

Пану Петру уже не так весело, ему хочется забыть о намерении купеческого сына, он любезно разговаривает с купцом, но Филипп замышляет месть. Он убежден, что королевский егерь сыграл с Рейхертом дурную шутку. Ему кажется, что все подстроено нарочно, чтобы опозорить честного купца, и он мечтает смыть этот позор. Берет лук и крадется меж дерев, приближаясь к псарне.