Искушение любовью - Елена Лагутина

Я увидела ее и не поняла, жива она или нет! Когда я все же поняла, что ей очень плохо, что она осознала всю серьезность своего положения и не имеет никакой надежды, во мне проснулась решимость! Мне было очень важно удостовериться, что Лиля больше не считает своего мужа кумиром. К моменту моего появления в кабинете Лиля и Красовский были уже чужими. Что там у них произошло — не знаю. Думаю, что он театрально обнаружил несуществующую пропажу бриллиантов и пережал, переиграл с попыткой их обнаружения. Он посадил Лилю и Власова вместе в своем кабинете и, вызывая прислугу по одному, устраивал допрос с пристрастием. К моменту моего появления он совершенно измучил жену и безнадежно лишился ее уважения. Всякому терпению когда-нибудь приходит конец, даже такому, как у Лили.

Одним словом, то, с чего я хотела начать, увидев Лилю, было уже свершившимся фактом — она больше не строила иллюзий и не питала уважения к своему мужу. Я, конечно, могла неожиданно выпалить все известные мне компроматы на Красовского, и он, вероятно, не сразу заткнул бы мне рот, но принципиально это ничего изменить уже не могло. А вот повредить Лилиному здоровью такая выходка очень даже могла: она и так была едва жива от перенапряжения.

Что делать дальше? Что мне нужно, я, конечно, знала — выйти из особняка вместе с Лилей, Федором и Владимиром Петровичем. Хотя я понимала, что это что-то из области фантастики: Красовский при желании, используя свои права законного супруга, мог найти свою жену где угодно.

Перспектива была весьма печальна. Но я теперь согласна с Федей: начиная новое дело, не нужно пытаться заглядывать очень уж далеко. Гораздо важнее — есть ли достаточное желание его начать? Если есть, то откладывать его даже вредно.

Стоя там, изобличенная в собственной лжи с переодеванием, я не испытывала ни страха, ни угрызений совести. Меня волновало только состояние Лили. Если она не выдержит этого марафона, а все действие явно начинало затягиваться, все теряло смысл.

И я решила просто присмотреться. Красовский пытался оказывать на нас какое-то воздействие: он включил музыку, правда, очень тихую, но при этом хорошо зло расслабляющую, мешающую думать, рассеивающую внимание. Чего хотел этим добиться Красовский, я до их пор не поняла. Возможно, он просто часто слушал эту музыку раньше и она помогала ему настраиваться на нужное состояние — не знаю.

Но, признаюсь, первое время мне пришлось бороться с наступающим расслаблением, чувством апатии. Не хотелось ничего делать, было желание все пустить на самотек. Возможно, именно это он и собирался сделать. Но с другой стороны, Красовский задействовал механизм психологического давления: включил мониторы и продемонстрировал страдания близкого мне человека. Чем только разозлил меня.

Не говоря уж о том, что при взгляде на Лильку я приходила в бешенство и готова была его убить: он просто в открытую измывался над ней! И здесь он явно просчитался: желая всем этим меня сломить, подавить, он добился совершенно противоположного. Во мне поднялось такое желание прикончить эту гадину, что перспектива моей ближайшей смерти была ничем в сравнении с мыслью, что я уйду из жизни, не успев прищемить ему хвост и громко хлопнуть дверью! Хотя бы показать ему, что никто его не боится, — вот это и стало моей ближайшей задачей.

Марафон начался изматыванием друг друга. Мы то и дело сталкивались с Красовским в коротких словесных схватках, быстро, однако, расходились по своим местам. Это была разведка боем. Силы вроде бы были равны: Власова я в расчет не брала, «шестерка», она везде шестерка. Он будет на той стороне, которая победит. Лиля не могла помочь мне, хотя периодически я чувствовала ее теплую поддержку.

Ну и еще, конечно, Федя! Я не могла его подвести. Я понимала, что он пожертвовал собой, задушив свой инстинкт самосохранения и презрев свой накопленный профессиональный опыт. Кроме того, за моими плечами незримо стояли вы, Наталья Михайловна, Владимир Петрович, мой научный руководитель профессор Александр Николаевич Москвин и вся его кафедра, мой милый психиатр Елена Васильевна и, конечно, мои старенькие бабушка и дедушка, а также вся моя любимая Сибирь. Все, что я любила и чем я дорожила, было со мной.

Я пыталась понять, чем силен Красовский, и ничего, кроме денег и власти этих денег, не нашла. Это был поединок. Я и Красовский. Вроде бы нас было двое, но уже не в первый раз у меня появлялось чувство, что в этой комнате есть кто-то еще. Я не могла понять, что это за наваждение, но чувство это было очень сильным: кто-то стоит у двери и с ненавистью смотрит мне в спину! И сила этого таинственного оппонента была в том, что я его не вижу.

Вот это ощущение, что я кого-то не вижу, у меня появилось с самого начала, когда Лиля в первый раз пришла ко мне со своим горем. Я стала просыпаться от странных снов и даже начала думать, что я схожу с ума, начиная бредить! Но потом появился Федор, и все мои страхи развеялись как дым. Так потом повторялось несколько раз: пока Федор со мной, я чувствую себя легко и радостно, как только он уходит, наваливаются тоска и страх. Без всяких видимых причин! Словно кто-то стоит рядом и караулит, чтобы накинуться при первом удобном случае.

К тому времени Лиле становилось все хуже и хуже, что не находило разумного объяснения. Сначала я думала, что это Красовский изводит своих жен, доводя их до отчаяния и смерти. Но эта гипотеза никак не подтверждалась: как он это делал? Зарезать, удушить — это он, как оказалось, мог. Но черепно-мозговая травма, отравление снотворными, эпилепсия — это совсем другое! Нет, думала я, здесь что-то не так!

И попросила Федю на всякий случай достать мне выписки из историй болезни умерших жен Красовского. Федя успел найти только две выписки, но и этого оказалось достаточно, чтобы за ночь понять, что все три жены Красовского были отравлены снотворными. Но кто это мог сделать и как, я не знала. Я знала о преступнике лишь то, что он знает клинику отравления снотворными, как врач, а также имеет возможность следить за каждым шагом своей жертвы и имеет к ней свободный доступ. И все же я чего-то не видела. Вот это же ощущение, что я не вижу чего-то, что есть, присутствует, но прячется, появилось у меня и в кабинете Красовского. На минуту передо мной мелькнула женщина и исчезла как не бывало. Я не успела ее разглядеть и потом, пытаясь вернуться к ней мысленно, натыкалась на что-то мешающее думать о ней, делающее ее несуществующей для меня, моего восприятия, моей памяти. Кто-то воздействовал на меня, и мой организм включил мне сигнал тревоги: обман! Мой мудрый мозг сигналил мне об опасности: меня вводили в заблуждение, добиваясь того, чтобы я воспринимала мир не так, как я это делаю всегда, а так, как кому-то было выгодно! Для организма это и означает стресс — он не может, используя все имеющиеся у него возможности, перевести оказываемое на него воздействие в безопасную для него зону.