Воспоминания самарского анархиста - Сергей Николаевич Чекин

— Безусловно, я вам хорошо помогу, а пока вы расскажите о себе, свою историю жизни.

— Из Смуровской тюрьмы через три года судили и сослали на вечное поселение в Сибирь. С первых дней Октябрьской революции я активно участвовал в становлении Советской власти, как старый большевик. В разное время занимал ответственные административные, военные, партийные и хозяйственные посты. Но вот в тридцать седьмом году начались многолетние Варфоломеевские ночи — всеобщее избиение и истребление старой гвардии большевиков расстрелами, тюрьмами и ссылками царем Иосифом Кровавым. Я был истинным слугой народа, имел всеобщее уважение, хорошую квартиру, личную машину, дети учились в высших учебных заведениях, дом полная чаша, посты большие, ответственные. А в тридцать седьмом ночью пришли, арест, тюрьма, суд и двадцать лет. Жену осудили особым совещанием на восемь лет концлагерей как члена семьи врага народа, детей из вузов исключили. Вот уж десять лет я не знаю, где жена, дети, и живы ли они. Раньше я свято верил, что будет построена жизнь общества на справедливых началах без эксплуатации человека человеком, без насилия и угнетения. Но тотальная диктатура создала царя Иосифа кровожадного, и чем больше пил он крови народной, тем величественнее он становился на троне марксидском. Тысячи тысяч истребил и продолжает истреблять людей правды и добра. Весь народ от мала до велика объят трепетом и ужасом пред его именем, злодеяниями, и в страхе животном поклоняются ему, называют мудрым, любимым отцом родным, всеведущим на земле и небеси. Ежедневно с утра до вечера десятки лет царь Иосиф заставляет величать и славить себя, свое Я продажных прохвостов и лакеев пера и любителей кнута и пряника за получение сытых хлебов от государственного пирога, принося разорение-обнищание всему трудовому обществу, во имя насилия человека над человеком. Так царь российский Иосиф провозгласил себя богом над людьми России и всего мира и повелел преклониться пред ним и творить волю его. Миллионы тружеников крестьян, рабочих и интеллигенцию превратил в рабов, выполняющих его волю и желание, легионы мучеников посадил в тюрьмы, лагеря, ссылку, тысячи казненных.

Я молча слушал наболевшую исповедь Марсова[178]. Лицо его становилось бледнее и бледнее по мере рассказа-исповеди, трагедии своей жизни. Вдруг он замолчал, посмотрел мне пристально в глаза и шепотом сказал: «Знаете ли вы, что страной и соратниками-опричниками своими правит единолично больной человек — маньяк-шизофреник! И никто на него не может надеть смирительную рубашку и отправить в сумасшедший дом. Ведь он и цека, как курятам по одиночке, всем головы оттяпал, а они ничего — хлопают в ладоши и исступленно взывают: „Отец ты наш родной!“ Даже как-то дико получается: пастырь по стаду или стадо по пастырю — в том и другом случае рабство народа в хлебах и духе, а потому и моральное его падение. Но это не так относится ко всему народу, как [к] определенной паразитической прослойке в стране — тем, кто стоит во власти и у власти кнута и пряника. Мне нечего стесняться вас в своей исповеди, ибо я все потерял: жизнь, труд, семью и все то, чему всю жизнь верил и боролся, а также знаю вас, что вы доносить на меня оперу не пойдете, потому что вы человек свободы. Ведь до какого абсурда дошел так называемый марксид Иосиф: что чем ближе будем подходить к коммунизму — тем больше будет врагов, тем больше надо истреблять своих верноподданных. Ну, скажите, разве это не больной человек?!»

Я продолжал молчать, а Марсов продолжал:

— Я провел всю Гражданскую войну на фронте, командовал бригадой, был дважды ранен. Затем по окончании гражданских фронтов хозяйственная академия, работа на тыловом фронте, а перед арестом работал секретарем губкома. Но вот, как я уже говорил — наступил тридцать седьмой год. Шизофреник Нерон российский, страдающий манией величия и преследования, начал повсеместно истреблять свои же старые партийные кадры, а вместо истребленных ставить своих бессловесных рабов-марксидов, исполняющих его звериную волю. С тех пор началась моя страдальческая трагическая жизнь. Я потерял все. Да, вспоминаю диспуты в Смуровской тюрьме по пятому году, и что же — жизнь показала, что в то время и до ареста я был неправ. Мне казалось, что Нерон и его соратники когда-то были правы, были другими — борцами за подлинную демократию, а потом, опьяненные властью, у них пробудились звериные инстинкты, и они превратились в врагов народа и своей марксидской партии и стали утверждать, что при приближении к коммунизму [следует] больше истреблять людей во имя их же самих себя. Таким образом круг обер-бандита Иосифа Кровавого замкнулся: принести в жертву сынов российских на заклание во имя бога марксидов и его боженят-опричников. Да, правы те, кто утверждает: если поставить ангела к власти, то и у него вырастут рога, он превратится в черта, а особенно при тотальной диктатуре. Власть развращает человека, пробуждает в нем звериные инстинкты, и в этом роковая ошибка судьбы в жизни всех народов, ибо власти всех мастей, а особенно как у нас — азиатско-диктаторского кнута и пряника.

Многие вечера, а иногда и ночи проходили вместе с Марсовым, и чем больше он повествовал о трагедии своей жизни, и чем больше делал обобщений всего, что он слышал, видел и наблюдал от девятьсот пятого до тридцать седьмого года — тем яснее и полнее становилась ненадобность власти:

— В основе основ царя Иосифа российского и его «Святейшего синода», в их существовании лежит диктатура пролетариата над самим же пролетариатом, ибо эксплуататорские классы окончились с окончанием Гражданской войны и зверски истреблены в тридцатых годах, и для чего же теперь нужна диктатура пролетариата над самим же пролетариатом. Правда, часть пролетариата и интеллигенции оказались на положении диктаторов, приладились к пирогу власти, к его сытым хлебам, но ведь миллионы трудового народа, который кормит, одевает, обувает и дает жилье и художество — [их труд] является достоянием господствующих чиновников, а самому трудовому народу достаются рожки да ножки, хвосты да гривы. Да разве могут быть все миллионы во власти?! Ведь тогда некому будет производить все то, чем живет человек-общество! Вот этого не хотят и не могут понять марксиды от кнута и пряника — пролетарской диктатуры — этой библейской саваофовой белиберды Маркса. Ведь