...Имеются человеческие жертвы - Фридрих Незнанский

—  Бывает, — усмехнулся Турецкий.

—    Так вот, он пришел и был принят еще и пото­му, что он беспредельщик, чистый отморозок. За ним не одна сотня отморозков — и тут, и там, в Москве. Ему нужна была власть над ними, полная власть. «Вор в законе» почти как бог. Его нельзя не только убить, но оскорбить нельзя.

—  Но ведь убивают же, — сказал Турецкий. — То и дело убивают.

—   Другие времена, — развел руками Арсланов.

—  И вы знаете, кто он, этот Адмирал?

—  Конечно, знаю, — улыбнулся Арсланов.

—  И кто же?

—  Тот, о ком мы говорим, наш общий враг.

Оба помолчали.

—   Как видите, — сказал, наконец, Арсланов, — той власти, что у него есть, ему мало. Ему другую давай, в придачу к той, что есть. Здесь у нас, в регионе, о том, кто он такой, кроме его людей, знают немногие — может, пять, может, шесть чело­век. У них там дисциплина железная. Если что — убивают сразу, без рассуждений, без разборок. Ни правилок, ни базара. Пуля в лоб и пика в бок. Из тех людей, кто знает, кто такой Адмирал, за послед­ний год тут остался я один. Троих убили, двое ис­чезли. Я опасен ему, и сейчас он решил убирать и меня. Потому и племянников моих они взяли в это дело, потому и Иссу, ослиную голову, решили ис­пользовать, чтобы вас застрелить. Мне и деньги предлагали, чтобы я куда-нибудь убрался. Предла­гали купить весь мой бизнес, раза в три дороже, чем он стоит. Так что я все это вам сообщаю, чтобы вы понимали, какая тут идет война.

—  Почему же вы не уедете? — удивился Турец­кий.

—   А куда? — в свою очередь удивился Али. — Я тут свой, у меня свой, как говорится, сектор. Я отдал всему этому почти двадцать лет. И куда мне теперь соваться? Везде все давно поделено! Чтобы меня там ухлопали через месяц? И потом, — глаза его сверкнули, — в конце концов, я просто не хочу! А мое желание мне дороже денег. Я работал, я думал, я все это поднимал, нарушал законы, меня сажали, я выходил — еще раньше, в те времена — и начинал опять... У меня ведь в моем деле сородичей, чеченцев, процентов десять. У меня русские, тата­ры, хохлы, грузины, евреи, конечно, — у меня все. Почти никто не знает, откуда все пошло. Работают, получают, все довольны. Что еще надо? Мы уже восемь лет чистые торговцы, и нас не за что брать. А у него уголовник на уголовнике, подонок на по­донке. Он возник тут неизвестно откуда лет двенадцать-тринадцать назад, уже с деньгами и с людьми. Очень скоро подмял и купил всех, кого мог. Про­ституция, рэкет, подпольные кооперативы, потом совместные предприятия... Он и тогда еще хотел нас выдавить, потом, когда в Чечне началось, хотел под­нять против нас народ. В чем только нас, чеченцев, не обвиняли... Но мы-то знали, кто ветер гонит, шурум-бурум поднимает.

—  Ну а что же вы? — удивился Турецкий. — Просто сидели и молчали?

—    Он бы мог попытаться меня хлопнуть, — ус­мехнулся Арсланов, — но, видно, побоялся. Отмо­розки ведь все трусы. Видно, понял, что мои где угодно найдут, всюду достанут. Не рискнул. А те­перь, наверное перед выборами, снова хочет попро­бовать нас опередить, чтобы мы ему морды не под­портили. Так что видите, все просто: с одной сторо­ны, виноватыми во всем объявить власти, губерна­тора, прокурора, вас...

—   Легавых, — усмехнулся Турецкий.

—     Ну да, — махнул рукой Арсланов. — А еще нас, чеченцев. Сыграть на этом, пустить в дело на­циональный вопрос, задурить народу мозги, объ­явить себя защитником и спасителем, ну и въехать, куда он хочет, на белом коне...

—    Так вот, значит, кто у нас все-таки Адми­рал, — сказал Турецкий. — И куда же он, спраши­вается, плывет?

—   Как — куда, дорогой? — удивленно взмахнул руками Али Арсланов. — Как — куда? К вам, в Мос­кву, поближе к Кремлю.

76

Новое приглашение во дворец губернатора Пла­това пришло крайне не вовремя — не до того было Турецкому, да уже и не до Платова вообще. Он был теперь то, что на языке лошадников, ипподромных завсегдатаев именуется фуфляком или дохлой кобы­лой. Да и вообще к господину губернатору был осо­бый счет, и разговор с ним предстоял особый и уже не по его инициативе.

Однако пока что надлежало следовать этикету и протоколу, и Турецкий тщательно оделся, идеально выбрил щеки, надушился и, прихватив с собой в качестве поддержки Мишу Данилова, отправился с этим пустым и никчемным визитом.

Губернатор принял их в том же кабинете и на этот раз казался еще более растерянным, встрево­женным и даже близким к прострации.

—  Я пригласил вас, Александр Борисович, — начал он и осекся, с недовольством глядя на Дани­лова. — Простите, но вообще-то я... рассчитывал, так сказать, на конфиденциальную встречу.

—   Все правильно, — кивнул Турецкий. — При­сутствующий здесь Михаил Антонович — мой по­мощник, младший друг и первый конфидент. У меня вообще нет секретов от моих сотрудников — членов моей группы. На том, как говорится, стою. Иначе просто невозможно было бы работать. Вы со мной согласны?

Губы Платова нервно дернулись, но он сдержался:

—   Ну хорошо... Пусть останется. Так я вот в связи с чем... Ваше последнее выступление по теле­визору... Это что, все правда? Или, так сказать, так­тический ход?

—   Мне кажется, Николай Иванович, вы не­сколько недооцениваете остроты момента. Какие уж тут игры, какая тактика?

—  Значит, действительно можно будет его...

—   Признаться, не совсем понимаю, кого вы имеете в виду... — широко раскрыв глаза и сделав удивленное лицо, сказал Турецкий. — Вы знаете, за время работы здесь мы нарыли столько любопытно­го и неожиданного, что я, честно говоря, просто искренне изумляюсь безграничной выдержке и тер­пению нашего народа.

—   Но... господин Турецкий... Насколько я помню, прошлый раз мы с вами о чем-то договори­лись и вы обещали...

—   Мы с вами договорились? — опешил Турец­кий. — Я обещал? Простите, но это даже как-то странно звучит. Насколько я помню, мы говорили с вами — я, так сказать, законник по званию, а вы — законодатель — о верховенстве закона над всеми суетными интересами частного лица. Так что по­добная постановка вопроса по крайней мере не­уместна. Я должен был сделать обычную свою рабо­ту — найти и изобличить преступников, и мы с моими коллегами уже действительно у цели. Я, по­мнится, говорил вам тогда, что для меня и моих сотрудников нет ни лиц, ни должностей, ни партий­ных пристрастий. Вот и все. К тому же горький опыт меня кое-чему научил, а потому я имею обык­новение отправляться на важные встречи и серьез­ные переговоры с диктофоном в кармане, который служит мне чем-то вроде записной книжки. Вот и сейчас наш разговор слово в слово ложится на ленту. Но это все так... мелочи, антураж. И даже больше скажу: мне кажется, лично для вас сейчас уже совсем неважно, что будет с тем человеком или той группой лиц, которыми мы приехали сюда за­ниматься. Я не политик, я всего лишь юрист, но мне кажется, вас должны были бы сейчас волновать совсем другие вопросы, едва ли не философского порядка. Ну, например, зачем и к чему она, эта самая власть, или она всего лишь кантовская «вещь в себе»? Неужто вся ее сладость, желанность, эта мучительная потребность в ней лишь для того, чтобы как можно большим числом чужих рук и умов исполнять собственные прихоти?

—   Послушайте, господин Турецкий, — перебил Платов, — я, кажется, пригласил вас не для того, чтобы вы тут мне морали читали и философский ликбез разводили.

—   Ну что вы! Ни боже мой! — усмехнулся Турец­кий. — Я разве говорю о вас? Я говорю о собствен­ных недоумениях. Меня действительно удивляют, я бы даже больше сказал — для меня загадочны люди, которые, когда судьба дает им в руки, быть может, высший дар — возможность оказать помощь и сде­лать счастливыми множество других людей, — как будто глохнут и слепнут. Они вдруг будто теряют разум, употребляя массу энергии только на то, чтоб ублажать самих себя, погрязать в непристойной и аморальной роскоши, вместо того чтобы испыты­вать глубочайшее удовлетворение тем, что кто-то благодаря тебе спасен, защищен, одет и обут и про­сто накормлен и мысленно посылает тебе свою бла­годарность.

—  Ну, довольно! — проговорил Платов. — Я вижу, мы не поняли друг друга. Наша встреча за­кончена.

—   Да, согласен, — сказал Турецкий. — Действи­тельно, говорить больше не о чем.

77

Омоновцы схватили и скрутили Дениса Грязнова, когда он вместе с несколькими соратниками, самыми опытными и давними членами организации «Долг», а также с четырьмя неведомо откуда взявшимися и присоединившимися к ним личностями совершенно бандитского вида, отправился на то «серьезное дело», о котором уже не раз глухо упо­миналось в разговорах во время очередных приездов в загородный лагерь, где они проводили свои тре­нировки и, как в конце концов понял Денис, гото­вились к каким-то «показательным выступлениям».