Пять времен года - Иегошуа Авраам Бен

Едва самолет набрал высоту, она отвернулась от окна, видимо нисколько не впечатлившись взлетом, тут же попросила виски у появившейся в салоне стюардессы и, выпив поданную порцию, стала лениво поклевывать свой завтрак, на который он косился голодным взглядом, уже прикончив свой. Его жена в таких случаях обычно предлагала ему доесть свою еду, и Молхо бывал ей за это очень благодарен. Над Балканами они окончательно погрузились в глубокое молчание. Молхо надеялся, что она наконец уснет и ему не придется то и дело принужденно ей улыбаться, но она казалась весьма оживленной, и поэтому он включил верхний свет и приладил ей на голову пару наушников, настроив их на музыку, а она нашла в кармане сиденья какой-то американский журнал и погрузилась в него, не забыв, впрочем, окликнуть проходившую мимо стюардессу и жестом попросить еще одну порцию виски. Но эту порцию он предоставил оплатить ей самой, что она и сделала, вытащив из кармана маленький кошелек, набитый однодолларовыми бумажками. Не зная, как убить время, он достал «Анну Каренину», полистал первые страницы и показал ей заглавие на обложке. «Толстой, Толстой!» — печально вздохнула она, но по выражению ее лица видно было, что книгу эту она никогда не читала, и Молхо усмехнулся про себя: «Кажется, они забыли своего Толстого точно так же, как мы своего Менделе Мойхер-Сфорима», — и начал искать то место, где он остановился, в середине седьмой главы. Самолет уже спускался сквозь тучи, трясясь и дергаясь всем фюзеляжем, и Молхо, отложив книгу, еще раз проверил, на месте ли все документы. К его немалому раздражению оказалось, что теща, обещавшая обо всем позаботиться сама, забыла сделать ему медицинскую страховку. Теперь его грызло новое беспокойство. Зря он понадеялся на старуху.

В аэропорту в Вене их сундук появился первым в потоке багажа, уверенно и гордо плывя на черной движущейся ленте транспортера, как будто бы он так и ехал на ней из самого Тель-Авива, миновав самолетное брюхо. Молхо разрешил ему сделать полный оборот, потом схватился за позолоченную ручку и поставил сундук стоймя на тележку. На мгновение ему показалось, что сундук стал еще тяжелее. А может, это он сам слегка ослабел за время полета? Затем появился ее красный чемодан и вслед за ним — его синий. Он присоединил их к сундуку, и все они вместе вышли на площадь, усеянную опавшими листьями сырой и незнакомо теплой венской осени. Тут же выяснилось, что сундук создает сложности, — для него требовалось особое такси, с багажной решеткой на крыше, а в австрийской столице таких оказалось немного. Молодая русская, заново накрашенная, в тяжелом шерстяном платье, стояла, счастливая, как молодой щенок, возле своего сундука, издавая легкий запах алкоголя и восторженно сияя. Ее зеленый зонтик конечно же исчез по дороге, и это не только укрепило решение Молхо хранить ее документы у себя, но также вызвало у него острое желание конфисковать все ее прочие бумаги, а заодно и кошелек с деньгами. Было около четырех, и короткий австрийский вечер уже начинал бороться с подступающей темнотой. Молхо рассчитывал, что успеет еще позвонить до закрытия в канцелярию иммиграционного отдела Еврейского агентства, чтобы убедиться, что назначенная им назавтра встреча состоится. Он нетерпеливо смотрел на дорогу, выглядывая подходящее такси. Они с женой никогда не говорили об Австрии, интересно, а сюда она согласилась бы съездить? Или эта страна ее вообще не интересовала? Похоже, что она о ней вообще не думала. Не думала же она обо всем на свете.

Гостиница, заказанная тещей по рекомендации какой-то ее австрийской приятельницы из дома престарелых, оказалась в самом центре — большая, декадентски старомодная и очень дорогая, куда дороже, чем он рассчитывал. Сундук, который он, потея, втащил в вестибюль, вызвал немедленный протест человека за стойкой. «Что тут внутри?» — раздраженно добивался он у Молхо, который уже готов был счесть этот злобный интерес проявлением типичного австрийского антисемитизма, тем более что к этому времени его окружили несколько служителей с откровенно неприязненными лицами — им явно не терпелось поскорее удалить сундук из заполненного гостями вестибюля, как будто бы сам вид этого грубого деревянного вместилища унижал их аристократическую гостиницу. Кончилось тем, что сундук вместе с Молхо и его спутницей торопливо подняли в предназначенную ей комнату, которая оказалась куда менее шикарной, чем вестибюль, но все же достаточно просторной, с широкой двуспальной кроватью и окнами на бульвар. Сначала эти австрийские антисемиты попытались скрыть злосчастный сундук, затолкав его под кровать, но он оказался на нескольку сантиметров выше, в шкаф он тоже отказался влезть, и в конце концов они сунули его в угол, тщательно задрапировав небольшой скатертью. Все это время Молхо стоял у дверей, высокомерно наблюдая, как немощные австрийцы сражаются с упрямым русским сундуком. Покончив с этим делом, они отвели гостя в отведенный ему номер, который оказался на том же этаже, в конце темного коридорного тупичка, и был во всем похож на комнату его спутницы, но куда темнее и с окнами, глядящими в другую сторону. Австрийцы разместили чемоданчик Молхо положенным образом, и по их восторженным благодарностям он понял, что жестоко просчитался в чаевых.

«Но на этот раз мы хотя бы на одном этаже, — утешал себя Молхо, — не придется каждый раз подниматься к ней на лифте». Душа его все еще скорбела по выброшенным зря чаевым. Первым делом нужно разобраться в австрийской валюте, решил он, вываливая на стол австрийские деньги, которые теща приготовила ему в Израиле в отдельном конверте. Он разложил по столу бумажки и монеты и, переворачивая их то на одну, то на другую сторону, стал внимательно изучать рисунки и цвета, пытаясь посчитать, сколько же чаевых он все-таки дал. Еще примут меня, чего доброго, за гангстера, который прячет труп в этом своем сундуке! К его радости, оказалось, что чаевые были не так уж фантастически велики — в конце концов у него вышло каких-нибудь семь долларов. Удовлетворенный результатом, он неторопливо развесил в шкафу пиджаки и брюки, разложил по полкам рубашки, трусы и майки, а пустой чемодан сунул под кровать, чтобы окончательно почувствовать себя постоянным жильцом, а не бездомным скитальцем. Нового Завета на сей раз под подушкой не было, впрочем, и Ветхого тоже, только брошюра с описанием города и предлагаемых им развлечений, и, прихватив с собой туалетные принадлежности, он отправился исследовать ванную комнату, которая оказалась огромной, в стиле архитектурных излишеств прежних веков, с множеством ламп и зеркал, но, невзирая на эту старомодность, была готова побаловать посетителя вполне современными удобствами. Первым делом он смахнул в свою туалетную сумочку все лишние куски мыла и швейный набор, оставив на полке только флакон с голубой пеной для ванны. Внимательно осмотревшись, он обнаружил за раковиной кривые и ржавые трубы, свидетельствовавшие о почтенном возрасте гостиницы, но в целом заведение явно поддерживалось на должном уровне.

Он вернулся в комнату и широким театральным жестом распахнул тяжелую бархатную портьеру, но, увы, — за окном оказалась всего лишь скучная узкая улочка, по обе стороны которой тянулись такие же скучные серые дома, напомнившие ему корпуса больницы. Интересно, а страховку этой маленькой русской теща тоже забыла сделать? Он затянул портьеру и стал разглядывать инструкцию на случай пожара, висевшую на двери рядом с таблицей гостиничных расценок, астрономический уровень которых он только теперь сумел оценить по достоинству. Это его расстроило. Мало того что ему предстоит провести несколько ближайших дней рядом с этой толстой русской крольчихой, с которой можно разговаривать только на примитивном иврите, так у него к тому же практически не останется денег на задуманную остановку в Париже. Нужно было действовать как можно быстрее. Если через день-другой ему не удастся отправить эту женщину в Россию, придется перевести ее в гостиницу подешевле — пусть погуляет здесь немного в одиночестве и сама вернется потом в Израиль вместе со своим сундуком.