В бурях нашего века. Записки разведчика-антифашиста - Герхард Кегель

Огромные барыши от «ариезации» явились своеобразным гонораром, выплаченным крупным «арийским» капиталистам, монополистам за оказанную ими гитлеровским фашистам внушительную финансовую поддержку при захвате власти. Получение еще более крупных прибылей в результате грабительского захвата заводов и фабрик, богатств недр и других ценностей государств и народов, подвергшихся нападению нацистской Германии, длилось, как известно, недолго – этим народам и государствам удалось, прежде всего благодаря самоотверженной борьбе Советского Союза, обрести свободу; было достигнуто освобождение мира от фашистской чумы.

В результате крупномасштабных операций по «ариезации» некоторым нацистским заправилам, например Герингу, удалось войти в число германских монополистов. В целом же, однако, руководящим деятелям нацистского рейха, организовавшим «ариезацию» еврейской собственности, пришлось довольствоваться такой добычей, как дворцы и замки, помещичьи угодья и сокровища искусства.

После того как таким образом нацистские главари сняли сливки, основная масса еврейской интеллигенции, мелких капиталистов, лавочников, домовладельцев и т.д., а прежде всего их собственность были отданы на разграбление средним чинам нацистского аппарата и другим жадным к добыче «соотечественникам».

В конечном итоге большинство граждан еврейской национальности, которых еще можно было использовать как рабочую силу, нацистское германское государство передало за гроши акционерному обществу «Фарбен» и другим крупным концернам, которые безжалостно эксплуатировали их. А когда эти люди становились непригодными для эксплуатации, их превращали в пепел в газовых камерах и печах крематориев, а пепел использовали как удобрение. Предварительно, конечно, у жертв «для промышленного использования» удалялись золотые зубные коронки и протезы, отбиралась одежда, состригались даже волосы. При этом золото – согласно установленному порядку – подлежало сдаче в имперский банк. Неудивительно, что после краха «тысячелетней нацистской империи» в сейфах имперского банка в Берлине было обнаружено множество наполненных золотыми зубными протезами ящиков, поступивших, согласно установленному порядку, из лагерей уничтожения.

В этом поставленном в значительной мере на промышленную основу и, во всяком случае, продуманном до деталей уничтожении людей, а также в «использовании» того, что от них оставалось, прямо или косвенно участвовали десятки тысяч нацистов.

А судебные органы ФРГ, в которых большую роль играли и играют воспитанные еще фашистами судьи, оправдывали даже тех палачей и убийц, на совести которых были многие тысячи жертв, – оправдывали на том основании, что совершенные ими преступления якобы теперь уже нельзя доказать.

В Рансдорфе на Шпрее

Осознав, какой страшный механизм я мог привести в действие, выбрав в предложенном мне министерством иностранных дел списке одну из «освобождающихся в ближайшее время» квартир, я принялся за поиски другого пути решения жилищной проблемы. В конце концов я пришел к мысли навестить дальнего родственника моей матери Вальтера Ланге, который жил под Берлином в Рансдорфе. У него имелся земельный участок с домом, подсобными постройками и большим садом. Он был скорняком и торговцем мехами, чрезвычайно энергичным дельцом, сколотившим на военных поставках во время первой мировой войны и в годы инфляции довольно крупное состояние. Как-то раз я посетил его по поручению моей матери. Способ, которым он составил свое состояние – он любил похвалиться своим «чутьем» на доходные сделки, – не был мне симпатичен. Но он не любил нацистов. Он был женат на еврейке из богатой венской семьи. Когда я побывал у него – это произошло примерно за год до нападения нацистов на Польшу, он готовил выезд своей семьи в Англию или в Австралию. Тогда я познакомился с его женой и сыном, которые мне понравились. Поскольку превращение находившейся в Германии собственности в деньги и их перевод за границу требовали много времени, он, так сказать, опоздал на последний поезд – война застала его в Германии. Его жена, сын и несколько ящиков с ценностями находились уже в Англии, а он сам застрял в Рансдорфе под Берлином. И он старался, насколько это было возможно, заниматься своим ремеслом, чтобы пережить войну.

Между прочим, специальное разрешение на выезд из Германии его жены-еврейки и сына со значительными ценностями ему выхлопотал Геринг. Жена Геринга, которая любила дорогие меха, купила в магазине моего родственника на Лютцовплац в Берлине немало дорогих шуб – она являлась одной из его наиболее богатых покупательниц. Сам Геринг также прибегал к услугам этого ловкого дельца, которого очень ценила его жена, – он был хорошим оценщиком дорогих мехов. В этом качестве ему вместе с другими экспертами в 1940 году пришлось сопровождать Геринга в только что захваченный немецкими войсками Париж, чтобы произвести там оценку некоторых меховых изделий. Еще до войны он верноподданнейше, в знак уважения к господину генерал-фельдмаршалу и его очаровательной жене позволил себе преподнести ко дню рождения их пяти или шестилетней дочери Эдды дорогое пальто из горностая. В ответ на это один из адъютантов Геринга быстро раздобыл для его жены-еврейки и сына специальное разрешение на выезд из Германии в Англию. Здесь я был согласен с тем, что иногда цель оправдывает средства.

И вот в те июльские дни 1941 года я поехал к моему дорогому родственнику, которому не вызывавшая сомнений ненависть к нацистам не мешала пользоваться своим «чутьем» и вступать в сделки с такими нацистскими преступниками, как Геринг. Я хотел попросить у него совета, как мне решить жилищную проблему. Я с самого начала исходил из того, что на его большом участке в Рансдорфе найдется местечко и для меня. Мне было известно, что его жена и сын находились в Англии.

После того как он сердечно – должен с признательностью отметить это – приветствовал меня и поведал знакомую мне уже историю о выезде своих жены и сына и о постигшей его самого неудаче, я рассказал ему о своей заботе. Он горячо поддержал мое намерение поселиться где-нибудь в окрестностях Берлина, где опасность попасть под бомбежку была значительно меньшей, чем в городском центре или где-нибудь поблизости от него. Мне показалось, что своим обращением я даже устранял какое-то тревожившее его затруднение. Его беспокоило, что в один прекрасный день к нему могут без спроса вселить какую-либо нацистскую семью из Берлина, лишившуюся жилья в результате бомбежки. Ввиду этого, он, конечно, был рад предоставить имевшееся у него неиспользуемое меблированное жилье в мое распоряжение. В бывшей конюшне он соорудил небольшую квартиру с гостиной, спальней, кухней и ванной. Эту квартиру он с готовностью согласился сдать мне. То, что я работал в МИД, было ему весьма кстати; это обстоятельство могло бы отвести возможные претензии властей в связи с избытком жилья у него, тем более что у меня имелись жена и ребенок.