Давай поговорим! - Михаил Михайлович Попов

— Но спать-то ты с ним спала!

— Один всего лишь разик, да и то…

— Ладно, ладно, успокойся. Если тебе хочется верить, что Владик его мог убить, верь.

Она аж взвизгнула:

— Да не в этом дело, не в этом совсем дело!

— Ну-ну, говори, в чем?

Она продолжала молча толкать мое тело на колесах. Мы описывали седьмой круг — я их считаю автоматически. И тут я поймал себя на неожиданной мысли: мне все равно, как она ко мне относится после этого разговора и даже как она относится к происходящему. Какая-то мгновенная тоска, секундная апатия, неожиданный и в высшей степени ненужный взгляд со стороны на все на это. Слава богу, что состояние это было очень кратким, не представляю, что произойдет со всем этим громоздким делом, если меня впереди ждут повторения этого. Наверное, я просто устал или забежал вперед. Легкость обманчива, я ведь даже от Мариночки ничего особенного не добился, если вдуматься. Мы потом, в конце, посмотрим на нашу ситуацию со стороны и, если угодно, сверху.

— Ты хотела что-то сказать?

— Ничего я не хотела.

— Знаешь, а у меня есть что сказать тебе по этому поводу. Вернее, чуть позже у меня появится то, что в дополнение ко всему этому можно тебе сказать.

— Ты как будто мне угрожаешь?

— Ну, что ты.

— А сам только что сказал, что я не имею к этой истории никакого отношения.

— Я сказал, что ты не убивала. А отношение имеешь самое прямое. Посуди сама, о чем мы с тобой целый час уже разговариваем.

Кресло дернулось.

— Нет уж, ты говори точнее, понятно говори. Ты меня совсем запутал. Вот целый час действительно ходим — и ни с места. Ты же сам сказал, что точно знаешь — убивала не я, но вдруг все так поворачивается, что мне опять не легче. — Напора в ее речи было мало, она боялась напирать, моя таинственность ей казалась опасной — вдруг надавишь, а там все вылезет.

Она, кажется, шмыгнула носом, интересно, от холода или от чувств? Телега наша остановилась. Я молча смотрел на пруд, в том его углу, рядом с которым оказались в этот момент мы, то возникала, то сникала мягкая осенняя рябь. Этот угол был гаванью для большинства опавших, но оставшихся на плаву листьев. Мариночка достала платок и сдержанно потрубила в него.

— Послушай, Илюша, а откуда ты знаешь, что не я, а?

Я, разумеется, не ответил, она и сама не смогла надолго остановиться на этом вопросе, ее увлекло развитие собственной мысли:

— Но если не я, то, значит, или Платон Сергеич, или Равиль?

Смешная у нее интонация, с отчетливо заметным креном в недоговоренность, как ей кажется, известную только ей. Ну-ну.

— Ты очень умная, Мурка, мне нравится ход твоих размышлений. Если не ты, то или Платон Сергеич, или Равиль. Если не ты и не Равиль, то Платон Сергеич.

— А почему не Равиль?

— А почему не ты?

— Пошел к черту! Тоже мне выискался. — Она помолчала, закурила и, выдохнув первый дым, положила мне голову на плечо. — Слушай, Илюшечка, что делать-то будем?

— Наверное, поедем домой, нагулялись.

— Это нечестно, Илюшечка, ты что-то знаешь и совсем мне не говоришь. Я заплачу сейчас. Хоть чуть-чуть мне намекни. Ну, кто? Равиль? Платон Сергеич? Ну, и не я в самом деле!..

— А если и не ты, и не Равиль, и не Платон?

— Ну, это все равно что все. Ладно, поехали домой. Не хочешь говорить, и не надо.

Уж не знаю, чем питалась эта ее внезапная бодрость, но я был уверен, что она не повредит расследованию.

Мариночка вкатила меня в комнату, с очень льстивыми интонациями в голосе приговаривая, что вот, мол, возвращаю ваше сокровище в целости и сохранности. Но Варвары еще не было, и эти приседания пропали впустую.

— Тебя положить?

— Да нет, я посижу. А ты знаешь, попроси-ка зайти ко мне Равиля.

— Равиля?! — У нее мгновенно изменилось настроение, глаза расширились, и она, наклонившись ко мне, прошептала потрясенно: — Так что — Платон?

Она решила, что Равилю я тоже объявлю радостное известие — «Ты не убивал», и тем самым кольцо вокруг литератора сомкнется. Конечно, нужно было бы высмеять ее за торопливость, но в интересах дела я, наоборот, нахмурился. Внутри у меня было хорошо, вид женской глупости меня всегда трогает. Глупость женщины — это непременное условие для мужской власти над нею.

— Не спеши, — сказал я голосом, из которого мне не удалось удалить все театральные ноты, — полчаса назад ты сама боялась, что ты будешь во всем виновата.

— Не хочешь говорить, — надулась она. — Правильно, так и думай. Мне, кстати, все равно, что ты сейчас считаешь, мне важно, что ты расскажешь Владику.

— Ну что ты, Мурка. Кое-что я могу тебе сказать: Платон Сергеич виноват больше, чем ты.

— А это? — она пистолетным движением поднесла руку к виску. — Не он, да?

— Ну, во-первых, не в висок, — я приставил к левой груди указательный палец, — а сюда.

— А откуда ты это знаешь? — пытается бедняжка отыграться.

— Следователи мне сказали.

По ее лицу пробежали сложные мимические волны: примерно так актрисы в плохих фильмах изображают, что героиня наконец что-то поняла. Она поняла. Хотя что она, собственно, могла понять? Мне и самому было интересно, как бы она изложила словами свою версию того, что я ей сообщил о происходящих в нашей квартире событиях.

А теперь не знает, как уйти. Проблема входа и выхода. А мне всегда казалось, что у людей с ее ментальным уровнем такого рода терзаний быть не может.

— Ну, ладно, я пойду?

— Не забудь сказать Равилю.

— Не забуду, Илюшечка, не забуду.

Равиля действительно надо приглашать, он в собеседнике не нуждается. Отдушина ему ни к чему. У него нет потребности изливать душу, у него семья. И сейчас эта семья сидит, вцепившись руками в черные головы. Или кружит, с потрясенным выражением лиц, по своим смежным комнатам. Десять против одного, что это так. Фира — человек методический, и я спокоен, если дело у нее в руках.

Я заметил, что волнуюсь, черт их знает этих татар, что они могут выкинуть. Но если Равиль не идиот, а на мой взгляд, и при своем неважном знании русского языка он прекрасно разбирается что к чему. И потом, у меня же нет никаких слишком уж конкретных ожиданий. Здесь как раз тот случай, когда знак результата безразличен. Только бы Фира не просмотрела.

Дверь скрипнула, и это был не Равиль. Платон,