Грани «русской» революции. Как и кто создавал советскую власть. Тайное и явное - Андрей Николаевич Савельев

С одной стороны «долой соглашателей», с другой – «переходной период от капитализма к социализму будет долгим», потому что Россия – страна «преимущественно мелкобуржуазная» (то есть крестьянская). Тайный помысел, который скрывался за ленинскими славословиями в адрес левых эсеров, состоял в том, чтобы найти момент, в который также объявить их «соглашателями» и пособниками эксплуататоров и подчинить себе крестьянскую массу, которая до сих пор всегда шла за конкурентами большевиков. Всё это исходило из доктрины диктатуры «одного только пролетариата», а на деле – партии, которая эту диктатуру реализует и в течение длительного периода подавляет «мелкобуржуазную стихию» (крестьян) и «босяков» (бедняков, которые сопротивляются власти большевиков).

Хотя Ленин и говорил, что «социализм нельзя навязывать крестьянам насильно и надо рассчитывать лишь на силу примера», но очень скоро жизнь показала, что это была ложь. Ибо она противоречила доктрине диктатуры пролетариата. Также Ленин лгал, утверждая, что крестьяне, будто бы, поняли, что «нет другого пути к социализму, кроме диктатуры пролетариата». Кто не понимал, того просто ставили к стенке. Остальные быстро научились понимать, что имеют в виду вооруженные люди, готовые убивать без суда и следствия. Тем более что вождь сказал: «Ни один ещё вопрос классовой борьбы не решался в истории иначе, как насилием». Коль скоро так, то любой, кто был не согласен с Лениным, сразу превращался в классового врага и подлежал подавлению именно средствами насилия. Проще говоря – бывал убит. Ленин прямо предупредил, что ждет впереди: «далеко ещё не дошли до настоящего террора».

Ещё один признак полной неадекватности Ленина – плотно укоренившиеся в его мозгах идеи о том, что для управления государством не нужно никаких знаний. Это проистекало от ощущения абсолютной новизны того, что делали большевики: «дело новое, невиданное в истории, которое нельзя прочитать в книжках». Раз так, то командовать будет простой мужик. Потому что революционная масса «богаче всего революционным опытом». Ленин предлагает избавиться от «буржуазного предрассудка, будто не может управлять государством простой рабочий крестьянин. Может и научиться, если возьмется управлять». Для подбора кадров, как полагал Ленин, достаточно будет «отцеживающего аппарата» в виде Советов.

Очень скоро большевики убедились, что никакой мужик или кухарка ничем командовать не умеют и не станут. И поэтому стали командовать сами, используя криминальные элементы и взращивая в карательных органах бандитские методы принуждения к «социализму» – так они называли свой политический режим. Это и был «реальный социализм, отличный от книжного». Социализм воплощения книжных идей – как уж вышло на практике…

Советские историки создали официальную доктрину, согласно которой Троцкий был сторонником вредоносной идеи: «ни войны, ни мира, а армию распустить». Нет, идея разрушения армии была общебольшевистской, исходящей, прежде всего, от Ленина, который говорил: «старая армия, армия казарменной муштровки, пытки над солдатами, отошла в прошлое. Она отдана на слом и от неё не осталось камня на камне. (Апл.) Полная демократизация армии проведена». Миллионные массы дезертиров при этом почему-то оказывались совершенно безопасны для мирного населения: «теперь не надо бояться человека с ружьем, потому что он защищает трудящихся и будет беспощаден в подавлении господства эксплуататоров». Что дезертир был беспощаден, это верно. А что он кого-то защищал, было ложью. Или результатом восторженного ленинского воображения.

Ленин полагал, что пролетарской армии офицеры вообще не нужны. Тем более, те, которых потом стали называть военспецами, и всё-таки до какого-то периода пользовались их знаниями. Потом, правда, расстреляли практически всех. Ленин свято верил в интуитивную компетентность восставших (в его воображении) масс: «в армию вступили элементы, которые несут с собой не казенные знания, но которыми руководят идеи борьбы за освобождение эксплуатируемых».

Вождь большевиков также хвалился нигилизмом к судебным органам, которые его сподвижники полностью уничтожили – «сразу отдали на слом». Будущий народный суд должен был стать «орудием воспитания», «без формальностей». А пока ликвидация законности и правопорядка открыла шлюзы для бандитизма, выданного за революционное творчество масс и борьбу с эксплуататорами.

Большевикам вообще не нужна интеллигенция, обладающая знаниями: «Они своё знание – профессора, учителя, инженеры – превращают в орудие эксплуатации трудящихся». «Люди из образования сделали забор, мешающий трудящимся идти вперед; этот забор будет сметен». Что вполне обосновывает тотальное истребление целых сословий. Ведь управление страной предполагается без них: «новое государство – республика советов, где нет ни одного аппарата власти, а есть только трудящиеся, только эксплуатируемые, ломающие старые буржуазные перегородки». Ломать – вот в чём задача Советов! И поэтому «мы имеем на деле такую организацию власти, которая ясно показывает переход к полной отмене всякой власти, всякого государства».

Фантазии большевиков в лице Ленина продолжали связывать надежды на удержание власти с мировой революцией. «Мы никогда не обольщали себя надеждой на то, что сможем докончить его (переходной период от капитализма к социализму) без помощи международного пролетариата». «Конечно, окончательная победа социализма в одной стране невозможна». Многим кажется, что это положение пришлось пересмотреть. Между тем, оно было обоснованием вечного перехода, который предполагает правление в форме диктатуры (или, точнее, тирании). Все остальные провозглашения близости мировой революции («русский начал, немец, француз, англичанин доделают, и социализм победит») были лозунгом, в который в здравом рассудке верить было невозможно. Но общее помутнение охватило страну – п режде всего «кухаркиных детей», которым романтизм сообщил право на истребление миллионов людей.

Большевистский погром критиков

Оппонирующие большевикам могли наблюдать, как стремительно меняется ситуация, и предполагали, что она может так же стремительно изменяться и дальше – если сначала она менялась в пользу большевиков, то далее Фортуна могла отвернуться от них. Меньшевики, правые эсеры и прочие прежние союзники большевиков не распознали их тактику, в которой не было и не могло быть никакой морали. Они побеждали именно поэтому, что были самозабвенными негодяями и лжецами. Свою жестокость они выдавали за стойкость и верность принципам, свою ложь – за возвышенные мечты и заботу о трудовом народе.

Одним из ставших к началу 1918 года совсем уже жалким оппонентом большевиков был Мартов (46). На трибуну III Всероссийского Съезда Советов Мартов был, можно сказать, вытолкнут как «мальчик для битья». Его тезисы были невнятны, его вид был под стать тезисам (хромота и сутулость с детских лет). Подхватив ленинское сравнение большевистского переворота с Парижской коммуной, он подчеркнул, что французские коммунары не нарушали гражданских прав и сохранили всеобщее избирательное право, в том числе и крайне правым политических партиям. Позднее Ленин ответил на это: поэтому они и проиграли. Понимая, куда клонится ситуация, Мартов провозглашал: «методы террора не нужны той партии, которая осуществляет желания большинства