Противостояние - Стивен Кинг

– О чем он?

– О человеке, – тихо сказал Бэйтмен. – Во всяком случае, я думаю, что это человек. Он стоит то ли на крыше небоскреба, то ли на утесе. Но чем бы ни была эта штука, она такая высокая, что подножье ее тонет в тумане. Близится закат, но он смотрит в другую сторону – на восток. Иногда на нем надеты синие джинсы и куртка из грубой хлопчатобумажной ткани, но чаще на нем бывает ряса с капюшоном. Мне никогда не удается увидеть его лицо, но я вижу его глаза. Они красного цвета. И у меня такое чувство, что он ищет меня и что рано или поздно он меня найдет или я сам буду вынужден пойти к нему… и это будет моя смерть. Тогда я пытаюсь закричать и… – Он запнулся, недоуменно пожав плечами.

– И в этот момент вы просыпаетесь?

– Да. – Они посмотрели на бегущего назад Коджака.

– Ну, наверное, это просто сон, – сказал Бэйтмен. – Если меня подвергнуть психоанализу, то в результатах, думаю, будет записано, что этот сон является выражением моего подсознательного страха перед лидером или лидерами, которые придут и попытаются начать все с начала. А может быть, страх перед техникой вообще. Потому что я верю, что во главу угла всех новых обществ, во всяком случае, западных, будет поставлена техника. Жаль, конечно, и лучше бы этого не было, но так будет, потому что мы – на крючке. Они не вспомнят – или не захотят вспомнить – о загрязненных реках, дыре в озоновом слое, атомной бомбе, испорченной атмосфере. Они смогут вспомнить только то, что когда-то без особых усилий с их стороны они могли проводить ночи в тепле. Вы видите, что в довершение всего я еще и луддит. Но этот сон… он преследует меня, Стью.

Стью ничего не ответил.

– Ну ладно, пора домой, – отрывисто произнес Бэйтмен. Он отошел за кусты и вернулся с тележкой.

– Вы прикатили ее сюда из дома? – спросил Стью.

– Я качу ее до тех пор, пока не увижу что-нибудь, достойное моей кисти. В разные дни я выбираю разные маршруты. Это хорошее физическое упражнение. Если вы идете на восток, то почему бы вам не прогуляться со мной до Вудсвилля и провести ночь у меня дома? Мы можем катить тележку по очереди, а в реке у меня осталась еще одна упаковка пива. Так будет веселее идти.

– Предложение принимается, – сказал Стью.

– Отлично. Возможно, всю дорогу я буду болтать. Когда я вам надоем, просто скажите мне, чтобы я заткнулся. Я не обижусь.

– Мне нравится слушать, – сказал Стью.

– Тогда вы – один из Божьих избранников. Пошли.

Они отправились по шоссе № 302. Пока один из них катил тележку, другой попивал пиво. Бэйтмен говорил безостановочно, перескакивая с одной темы на другую и почти не делая при этом пауз. Коджак трусил рядом. Какое-то время Стью слушал, потом его ум отдавался своим собственным мыслям, а потом снова сосредоточивался на словах Бэйтмена. Его обеспокоила нарисованная Бэйтменом картина сотен крошечных колоний, возникших в стране, где смертоносные вооружения рассыпаны повсюду, как детали от детского конструктора. Но странным образом ум его постоянно возвращался к сну Глена Бэйтмена – к человеку без лица на вершине высокого здания или утеса, к человеку с красными глазами, повернувшегося спиной к заходящему солнцу и без устали глядящему на восток.

Он проснулся незадолго до полуночи, весь в поту, опасаясь, что мог кричать во сне. Но дыхание Глена Бэйтмена в соседней комнате было медленным и спокойным, и Стью мог видеть Коджака в прихожей, спящего, положив голову на лапы. Луна светила сюрреалистически ярко.

Проснувшись, Стью приподнялся на локтях, а теперь он вновь опустился на влажную простыню, не желая вспоминать свой сон, но не в силах этого избежать.

Он снова был в Стовингтоне. Элдер был мертв. Все были мертвы. Это была гулкая могила. Он был единственным оставшимся в живых и не мог найти выход. Сначала он попытался обуздать овладевшую им панику. «Надо идти, нельзя бежать», – повторял он себе снова и снова, но вскоре он вынужден был пуститься бегом. Он бежал все быстрее и быстрее, и им овладевало непреодолимое желание оглянуться и убедиться в том, что его преследует одно лишь эхо.

Мимо него мелькали оранжевые надписи: РАДИОЛОГИЯ, КОРИДОР «Б». К ЛАБОРАТОРИЯМ и ВХОД РАЗРЕШЕН ТОЛЬКО ДЛЯ ИМЕЮЩИХ СПЕЦИАЛЬНОЕ РАЗРЕШЕНИЕ. Потом он оказался в другой части здания, где он никогда не был. Краска на стенах отслаивалась. Некоторые лампы перегорели, а другие гудели, как застрявшие в сетке мухи. Некоторые матовые дверные стекла были разбиты, и сквозь звездообразные дыры он мог видеть тела, искореженные от боли. Там была кровь. Эти люди умерли не то гриппа, они были убиты. На их телах были колотые и огнестрельные раны, нанесенные тупыми предметами. Глаза их вылезли из орбит и смотрели на Стью.

По неподвижному эскалатору он сбежал вниз и оказался в длинном и темном выложенном плиткой коридоре. В конце его снова стали попадаться двери, но теперь они были выкрашены в черный цвет. Стрелки были ярко-красными. Надписи гласили: ПРОХОД К ХРАНИЛИЩУ КОБАЛЬТА. ЛАЗЕРНЫЙ АРСЕНАЛ. РАКЕТЫ БОКОВОГО УДАРА. ЧУМНАЯ КОМНАТА. Потом, всхлипнув от облегчения, Стью увидел стрелку с единственным благословенным словом над ней: ВЫХОД.

Он завернул за угол и оказался перед открытой дверью. За ней была сладкая, нежная ночь. Он бросился к двери, но путь ему преградил человек в джинсах и грубой хлопчатобумажной куртке. Стью замер и крик застрял у него в глотке, словно кусок ржавого железа. Когда на человека упал отсвет мигающих ламп, Стью увидел, что вместо лица у него – только холодная черная пустота, пронзенная взглядом бездушных красных глаз. Бездушных, но насмешливых. В них было какое-то пляшущее безумное ликование.

Человек вытянул руки, и Стью увидел, что с них капает кровь.

– Небо и земля, – раздалось из той черной дыры, где должен был быть его рот. – Все небо и вся земля.

Стью проснулся.

Коджак постанывал и тихо скулил в прихожей. Лапы его подергивались, и Стью пришло в голову, что даже собаки могут видеть сны. Такая естественная вещь – сон, пусть даже иногда и кошмарный.

Заснуть ему удалось не скоро.

Глава 36

Ллойд Хенрид стоял на коленях. Он хихикал и напевал песенку. То и дело он забывал, что он напевает, усмешка таяла на его лице, и он начинал плакать, но потом он забывал о том, что плачет, и снова начинал напевать. Он напевал песенку под названием «Загородные скачки». То и дело, вместо песенки и плача, он тихо шептал: «Ду-ба, ду-ба». Единственным звуком в камере, помимо песенки, плача и «ду-бы, ду-бы», было позвякивание ножки от койки в руках у Ллойда. Он пытался развернуть тело Траска, чтобы добраться до ноги. Пожалуйста, официант, принесите мне еще капустного салата и еще одну ногу.