«Пёсий двор», собачий холод. Том III (СИ) - Альфина

— Вот только не надо мне тут sentiments, — поспешил рассмеяться он. — Мои бумажки не защитят вас от отдельных росов, желающих набить таврские морды. Конфликты будут, стычки будут. В такое уж время живём.

— Дело не в бумажке, мал’чик мой, — покачал головой Цой Ночка и засверкал очень белыми на смуглом лице зубами. — Дело в том, как ты вырос. Каким вырос.

— Я уж точно рос, — не слишком ловко отшутился Гныщевич.

— Нет, — Цой Ночка отказался меняться в лице, — ты настоящий сын общины. Лучший сын.

Краем мысли Гныщевич отметил, что не стоит говорить подобное при родных сыновьях, но… Но они ведь община. В общине все сыновья и все братья. Разве не так? Все — семья. И Тырха Ночка, пусть и насупился, не стал спорить, и младший сын Цоя Ночки, Бура Ночка, тоже смолчал. Даже улыбнулся.

— Косы вы от меня не дождётесь, — ухмыльнулся Гныщевич, выставляя их за дверь. Ему было приятно, чего уж скрывать. Очень приятно, потому что приятно, когда тебя ценят за дело.

Никакой даже самый родной отец не может быть важнее отца названого, потому что — что с него, родного, взять? Он тебя не выбирал.

А этот — выбрал.

В коридорах, меж тем, по-прежнему миловался с флягой За’Бэй. И очень кстати, поскольку спать в таком трепетном состоянии души было бы неразумно — эдак просыпаться не захочется. За’Бэй на промедление поворчал, но в кабинет вернулся, и уютный, по духу своему студенческий разговор вернулся вместе с ним.

Впрочем, студенческим он был только по духу. Круг тем остался весьма прикладным.

— Ты хотел мне рассказать о том, как будешь ловить беглых врагов, — напомнил За’Бэй, в который раз набивая трубку. — Советы я тебе кой-какие придумал, пока вы там судьбы решали — в самом деле, папа с дедом любили поохать, как деревням тяжко живётся, когда вокруг с оружием скачут. И что конкретно деревни для облегчения своей участи выкинуть могут. Но ты сначала сам выскажись.

— Ситуация изменилась, — Гныщевич задумчиво всмотрелся в собственную чернильницу, — ситуация всегда меняется! Хотя моя идея от этого хуже не становится.

— Какая идея-то?

— А! — чернильница отблёскивала тусклым боком, пуще прежнего навевая воспоминания. — Что привёз в Петерберг Йыха Йихин?

— Академию и оскопистов, — загнул пальцы За’Бэй, — ну и себя, конечно.

— А ещё?

— Водосборники под городом.

— Их он, я надеюсь, не привёз, а на месте прорыл. — Гныщевич покачал головой. — Эх, mon cher! Это не я, это ты плохо учился в Академии! Йыха Йихин привёз в Петерберг свою собственную породу псов. Больших, лохматых, быстроногих и прекрасно натасканных на людей. В предпоследние годы их использовали для того, чтобы поплотнее закрыть Петерберг на въезд и на выезд, в последние — и вовсе не использовали. А зря. У нас по-прежнему есть как минимум две отличные псарни.

За’Бэй присвистнул.

— Это ты круто хватил.

— Это эффективно, — Гныщевич почесал шляпу, — я надеюсь. Но сам посуди: кто может выследить и поймать беглого — быть может, окровавленного — противника лучше, чем породистый, натасканный и наверняка заскучавший у себя в конуре пёс?

Глава 69. Пока цел «Пёсий двор»

— Что-то мы, братцы, заскучали, а? Заскуча-а-али, — Хикеракли как уж смог высоко запрокинул голову, пялясь в серенькое небо. — Оно, конечно, дело понятное, революции, войны, а ведь негоже…

— Некоторые, в отличие от тебя, работают!

Слух к Коленвалу так до конца и не вернулся — глуховат наш Коленвал стал на левое ухо. Всяческие специальные аппараты он из гордости носить отказывался, а потому беспрестанно теперь орал. Не то чтобы он раньше поорать не был мастер, но теперь попрекать его этим считалось вроде как негоже.

— А ты не дери глотку, — попрекнул Хикеракли. — Про работу свою да занятость великую ты с пелёнок говорить начал, уж не сомневаюсь. Не завопил, как младенцам полагается, а сразу давай: мамаша, режьте пуповину, у меня встреча!

Коленвал повыше закатил глаза, а Драмин хмыкнул:

— Ну, Хикеракли, ты не кривляйся, дела и правда имеются. Вы взрывами да артиллерией всё вокруг города переворотили — надо бы подснежники демонтировать. От них ток, конечно, отвели, но чем леший не шутит?

— Траншеи резервные разровнять, чтобы поставки возобновились, — согласился Коленвал. — Проверить, не оставили ли нам каких неприятных сюрпризов.

— Порешить что-то с радиосвязью, ведь наладили уже.

— Вернуть населению собранные у них радиоприёмники. Перенести динамики из казарм в город, развесить в важных местах. Эффективнее глашатаев и листовок получится.

Хикеракли как можно однозначнее зажал уши.

— Ваши рты шевелятся, но произносят лишь «мы зануды», — воскликнул он. — Мы же победили! Ради чего, когда не ради празднеств?

Коленвал покосился на него странным взглядом, но смолчал.

Они втроём вышагивали по Людскому, намереваясь хорошенько напиться — да не по-чёрному, а с песнею и радостью. Город вчера в самом деле поворошило, вот как на востоке делают с кротами. Хикеракли своими глазами видел: берут, значит, лопаточку да выкапывают наружу их ходы и лазы. Зверьки не убиваются, однако же земли столь негостеприимные покидают. Тут важно только лопаточку поострее сыскать, ну и, ежели крот упрямится, полить ещё его нору чем-нибудь вонючим.

Резервная Армия с лопаточкой обошлась умело — прошла почти по всякому району города, равномерно во что-нибудь потыкивая. Уж и Людскому, конечно, досталось — в той его части, что ближе к Порту. Как на заказ! Ведь именно там, у Гостиниц, в Людском лесенки самые зыбкие, а переходики — тонкие; уж они все пообвалились! И «Уголья» разнесло, где любил в былые времена посиживать Гныщевич. Без особых, кажись, жертв обошлось. Там, в «Угольях», люд сообразительный.

Хикеракли, что занятно, сам и не помнил, где всё это время изволил почивать. Артиллерия ещё не отбухтела, а он уж сыскал себе какие-то комнаты в Людском, да с таким грозным видом сыскал, что с него и спрашивать ничего не стали. Завалился и уснул. Может, и ещё чего было, но рантье наутро не жалобился, так что и шут с ним.

Ну уж а наутро — вестимо, что такими утрами бывает. Пользуясь своим положением, так сказать, привилегированным — чай не абы кто, а член Революционного Комитета! — Хикеракли немедленно реквизировал себе Коленвала и Драмина, с коими намеревался провести славный денёк. Пусть «Уголья» разносят, пусть трущобы рушат, пусть! Пока цел «Пёсий двор», Петерберг проживёт.

Коленвал и Драмин артачились, но на деле и сами рады были вырваться. Побродили втроём по развалинам возле «Уголий» — хвала Великой Столице, тела там прибрали. Обнаружили доселе неведомый чёрный ход, выводящий от Грязного проулка во дворы, а оттуда — прям к Конной, почти к Корабелке. Эх, и где ж вы были, вражеские залпы, в годы студенческие! Вот бы со временем вышла Коленвалу да Драмину экономия.

— Я сегодня думал про Йыху Йихина, — сообщил оным Хикеракли, продолжая волочь их по направлению к «Пёсьему двору». — Я про него всегда думаю, но сегодня особенно. Он для Петерберга фигура значимая, можно даже сказать, знаковая. А что нам о нём ведомо?

— Многое, — улыбнулся Драмин.

— А вот шиш! Я сегодня как проснулся, было мне откровение. Что, думаю, если я — его потомок, пра-пра-пра-сынок? Как думаете, может такое быть?

— Это по материнской линии, — буркнул Коленвал, — а по отцовской прямиком к тому пророку восходишь, что Имперскую Башню свалил.

— Папашу не трожь! — Хикеракли возмущённо взмахнул руками. — Папаша мой — пихт, пихче некуда, тут никакого экивока. А вот про мамашу — это ты верно. Потому как что мы знаем о йихинских потомках али наследниках? Вроде наследник у него был — но сомнительный, конечно. Неродной, так сказать. А вдруг и родные имелись?

— Не исключено, — пожал плечами Драмин, — но ты-то здесь при чём?

— А как же! Сам погляди, сколько у нас похожего. Один рост, лицом тоже смахиваю, ежели по портретам судить.

— Не смахиваешь.

— И фантазия, богатая фантазия!

— Хикеракли, — Коленвал остановился так твёрдо, что упомянутый чуть не ухнул лицом о брусчатку, ибо друга своего в этот момент как раз по спине хлопал; и не только остановился, но и заговорил вдруг совсем тихо: — Твоё веселье выглядит совершенно нездоровым.

Драмин скорчил физиономию, ясно выражающую, что он к подобным, как говорится, инсинуациям никакого отношения не имеет. Хикеракли растерянно поскрёб небритость.

А что он делал-то в тех комнатах, пока спать не свалился? Ведь не пил в кои веки.

— Веселье, друг мой, нездоровым не бывает, — воздел Хикеракли нравоучительный перст. Коленвал только раздражительно поджал губы:

— Я тебе не мамка и не нянька, но мне гадко смотреть. Ты для кого выделываешься?

— Да о чём ты?

— Шут гороховый, — сердито бросил Коленвал и зашагал вперёд.