Warhammer 40000: Ересь Хоруса. Омнибус. Том I - Френч Джон

— Что ты сделал?

— Как страдальчески ты звучишь, брат.

Я стиснул зубы, вновь вспомнив, как держал в руках Неметора.

— Что ты сделал?

Ночной Призрак наклонился вперед, и свет от люминесцентных трубок упал ему сверху на лицо, окрасив в белый.

— Мы убили тебя, — он оскалился, глаза засияли безумным весельем при воспоминании о кровопролитии. — Зарезали тебя, как свинью. Клянусь, удивленное выражение на твоем лице было просто бесценно.

— Мы были братьями. И мы братья до сих пор. Хорус обезумел, — я замотал головой, чувствуя, что мой гнев тает, как лед на теле. — Почему?

— Потому что ложный бог дал нам ложные надежды. Нам солгали и… — фальшивая торжественность Кёрза исчезла во взрыве язвительного смеха. — Извини, брат. Я пытался удерживать маску сколько мог. Мне все это безразлично, честное слово. Знаешь, в некоторых людях гнездится болезнь. Я видел ее. Насильники, убийцы, воры — Нострамо был ими полон. И сколько ни пытайся все это вытравить, оно возвращается, как чума. Если бы ты видел то, что видел я…

На мгновение Кёрз уставился в пустоту, словно что-то вспоминая, после чего его внимание вернулось ко мне.

— Некоторые люди просто злы, Вулкан. Причины нет, они просто такие. Обжорство, лень, похоть — я близко знаком с грехами человечества. Как ты думаешь, в чем были повинны мы? Гордость? Гнев? Может, жадность стояла за желанием нашего отца войной объединить галактику под своим именем и назвать это освобождением? Терры было попросту мало.

— Я вижу, каков твой грех, Кёрз. Это зависть.

— Нет. Это бремя — знать будущее и быть не в силах что-либо изменить. Я проклят, брат. И потому должен грешить.

— Так ты оправдываешь смуту, в которую втянул галактику? Ты следуешь за безумцем.

— Я ни за кем не следую! — зарычал Кёрз. — А ведь не так давно Хорус был и твоим братом. Быстро же ты обратился против него! Что, отец сделал тебя более верным, чем он или я? Самым благородным своим отпрыском?

Я встречался с Хорусом до восстания. Я встречался с ним дважды после того, как начался Крестовый поход и нас разбросало по галактике. Я любил Хоруса, равнялся на него. Я собирался продемонстрировать свою верность, сделав подарок — оружие, достойное Воителя. Узнав о его героизме на Улланоре, я выковал молот. Он стал моей лучшей работой, шедевром, с тех пор мной не превзойденным. Но я его так и не отдал. Наша вторая встреча прошла не очень хорошо. Я почувствовал что-то вроде того необъяснимого, не признающего аргументов, неискоренимого «зла», о котором говорил Кёрз. Тогда я не мог объяснить, почему передумал преподносить дар — я сделал это, потому что Хорус вызвал у меня тревогу. Я не задумывался об этом до сих пор, и сейчас открытие заставило мороз пробежать по коже.

— Ты предал нас, — сказал я Кёрзу. — Феррус мертв.

Но не смог удержаться и взглянул на его истлевающий труп, ухмыляющийся мне из теней.

Кёрз криво улыбнулся.

— Правда? — и добавил, постучав пальцем по виску: — Но не в твоем больном разуме, судя по всему. С кем ты там беседуешь в темноте?

Значит, он следил за мной. И слушал. Все это время. Что он надеялся узнать?

— Ты предатель, — сказал я ему. — Робаут так это не оставит.

— Вечно этот Жиллиман… Что в этом боевом бухгалтере такого величественного? Русс или Джонсон хотя бы умеют быть пылкими. Робаут же сражается счетами.

— Он достаточно силен, чтобы победить Хоруса. Его легион…

— Робаут пропал! С этим официозным ничтожеством покончено. Не надейся, что он тебя спасет. Дорн тебе тоже не поможет. Он слишком занят на своей должности императорского садовника и прячется за стенами дворца. Волк увлечен отрубанием голов в роли отцовского палача, а Лев чахнет над своими тайнами и не испытывает к тебе особой любви. Кто еще может прийти? Явно не Феррус. И не Коракс. Подозреваю, в этот самый момент он мчится к Освобождению. Сангвиний? — Кёрз жестоко рассмеялся. — Ангел проклят еще больше, чем я. Хан? Он не хочет, чтобы его нашли. И кто же остается? Никого, Вулкан. Никто из них не придет. Ты попросту не настолько важен. Ты один.

— Не я тут боюсь остаться один, Конрад.

Кёрз не поддался на провокацию. Он долго ждал этой встречи и продумал каждое слово и каждое ядовитое замечание. Он вздохнул.

— Причины не важны, Вулкан. Важно лишь то, что здесь и сейчас, и то, что будет дальше.

— И что же будет дальше?

Я не испытывал ни страха, ни смятения, только жалость к нему.

— Вынужден признать, что ты продержался дольше, чем я рассчитывал, — ответил Кёрз. — Я очень сильно тебя недооценил.

Я попытался скрыть непонимание за маской пренебрежительности. Кёрз любил говорить. Он не был проповедником, как Лоргар, и не имел обыкновения произносить речи, как Хорус, но умел играть словами и любил смотреть, как верно подобранные фразы сеяли страх и неуверенность. Из моих братьев Кёрз лучше всех знал, что творится в разуме и как обратить его против владельца. Психология для него была послушным клинком, ранящим не меньше, чем обычный нож или пистолет.

Я сказал:

— Я по-прежнему твой пленник.

— Да, и в этом ты тоже превзошел все мои ожидания.

И опять я не знал, что он имеет в виду, но скрыл это. Я чувствовал, как его клинок ищет слабости, нащупывает трещины в моей ментальной броне. Он мог сломать мое тело, убить меня, если хотел. Но почему-то держал живым. Только я не понимал, почему.

Кёрз улыбнулся, и форма его изогнутых губ напоминала кривой кинжал.

— Одиннадцать убитых, из них шесть смертных, — легкий кивок выдал его восхищение отвратительным поступком. — Как ты прихлопнул эту девку! — Кёрз присвистнул и оскалился. Заточенные зубы на свету блестели, как наконечники стрел. Смотреть, как явно он этим наслаждается, было омерзительно. — Она сломалась, как тростинка, Вулкан. Как тростинка, — он разочарованно рассмеялся. — А я-то думал, что все те слова Коракса о твоей силе — пустая лесть. Ведь… ты силен, брат, правда? Должен быть силен, чтобы это сделать.

— Чтобы убить женщину? И какая же великая сила для этого нужна? — я нахмурился. — Убийства слабых и беспомощных превозносишь только ты, жалкий трус.

— А злобная решимость? А твердая целеустремленность, которая нужна, чтобы сбежать из идеальной тюрьмы? По-моему, это и есть сила.

— Вот только это не твоя тюрьма. Так? — заметил я.

Кёрз кивнул.

— Очень проницательно с твоей стороны. Вы, мастера по металлу, всегда узнаете работы друг друга, да? Меня всегда поражало, как вы это делаете, как умеете отличить один винтик от другого.

Он опять дразнил меня, пытался принизить. Это было жалко, и Кёрз это знал, но все равно продолжал, потому что так он мог позабавиться и, возможно, сделать меня менее опасным в своих глазах.

— Да, тюрьма не моя, — признал он наконец. — У меня не хватило бы ни терпения, ни склонностей. Ее кое-кто для меня построил.

Он оглядел помещение, и я, проследив за его взглядом, заметил витиеватые узоры, в которых функциональность объединялась с художественностью. Жестокая картина, восхваляющая пытки и боль, была выгравирована на восьми стенах. Глазам предстали воплощенные в металле сцены агонии, и я отвернулся.

— Красиво, — сказал Кёрз. — Не могу сказать, что я ценитель искусства, но я знаю, что мне нравится. И это… это мне нравится. Нашему брату никогда не воздавали должное за его художественный вкус.

Все это было лишь пантомимой, мрачным представлением, больше приставшим Фулгриму, чем самопровозглашенному Ночному Призраку. Я подозревал, что Кёрз сознательно так себя вел, наслаждаясь каждым мгновением.

Затем Кёрз вновь обратил на меня взгляд своих холодных глаз.

— Выдающимся мастером всегда называли тебя, Вулкан. Но Пертурабо не менее искусен. А может, и более.

— Что тебе от меня нужно, Конрад?

— Ты мне интересен. Когда я сказал, что ты проявил силу, я имел в виду не убийство того серва…

Он позволил словам повиснуть в воздухе, ожидая ответа. Но у меня его не было, и я молчал.

Глаза Кёрза сузились, превратившись в блестящие черные трещины.

— Неужели ты действительно ничего не знаешь? Неужели наш отец создал тебя не только болваном, но и слепцом?

— Моего зрения достаточно, чтобы видеть, каков ты.

Мой брат засмеялся, не впечатленный этой попыткой провокации.

— Пожалуй. Вот только я уже знаю, каков я. И я в мире с самим собой. Я принял это. Ты же… — он слегка покачал головой и поджал бледные губы. — Сомневаюсь, что ты когда-либо чувствовал себя уютно в своих доспехах.

Он был прав, но я не собирался радовать своего тюремщика, подтверждая это.

— Я — сын своего отца.

— Какого именно?

Я заскрежетал зубами, устав от его очевидных манипуляций.

— Обоих.

— Скажи, брат, — произнес он, сменив линию поведения, — ты хорошо помнишь Сто пятьдесят четыре Шесть? Ты, кажется, назвал его Хараатаном.