Два Парижа - Владимир Рудинский

трава… темное пятно метнулось вглубь сада и исчезло из поля зрения.

Я остолбенел.

– Кто это был, что это такое было? – произнес я потом, приходя постепенно в себя.

– Нехороший это человек, и не к добру он здесь, – отозвался священник, вновь начиная шагать дальше, – Ну, на сегодняшнюю ночь я его, полагаю, обезвредил.

– Вы с ним знакомы? Встречали прежде?

– Да ведь и вы, наверное, тоже, – отец Никанор взглянул на меня искоса. – Не признали? Майданович…

Ах, конечно! Не диво, впрочем, что я его не узнал сразу. Я его видел в жизни два раза. Первый, когда его исключали из Союза Писателей как советского патриота. Его ведь исключили, но потом быстро приняли обратно, и всё дело забылось. И второй, на собрании Общества Петербургских Студентов. Меня пригласили, но потом спохватились, что я собственно не петербургский, а ленинградский студент, и больше не звали.

Мы вышли теперь на залитый электрическим светом бульвар, и скоро уже спускались в метро на станции Леваллуа-Бекон.

Ждать нам не пришлось; поезд как раз подходил. Уже в вагоне, когда мы уселись, мой собеседник добавил:

– Многое я о нем знаю; да об ином не хочу, а об ином и права не имею рассказывать. А вот ваш друг, сыщик, тот, вероятно, насчет него в курсе дела.

С видимым усилием, батюшка заговорил о другом: об общих знакомых, о тех вопросах, о которых мы спорили у Софии Димитриевны.

На остановке «Сен Лазар» мы расстались, – мне надо было сделать пересадку.

* * *

Григорий Викентьевич Майданович, поэт-декадент, эссеист и критик, являлся в годы entre deux guerres, задолго до того, как моя нога вступила на территорию Франции, вершителем судеб прозаиков и особенно стихотворцев из младшего поколения; вершителем суровым и капризным; не один подлинный талант он сумел задушить. Основу своей известности он заложил ниспровержениями Пушкина и Достоевского, неотразимыми для людей недалеких и желавших находиться в курсе последней моды. Цитировался его афоризм: «Умный человек не может любить Пушкина».

Ходили легенды, будто на каком-то литературном собрании Цветаева дала ему собственноручно пощечину. Но это не убавляло, а, странным образом, увеличивало его славу.

* * *

– Майданович? – переспросил Ле Генн.

Мы разговаривали в этот раз у него в служебном бюро, а не на квартире.

– Как же! В нашей картотеке, – он сделал жест в направлении большого шкапа, – о нем богатейший материал. Но… ничего, такого, за что бы можно ухватиться. Вам известно, однако, что он – сексуальный извращенец?

– Это-то всем известно. У нас ведь, слава Богу, среди русских, такие вещи – немалая редкость. И о нем все говорят, исподтишка; но в вслух не решаются, и притворяются, будто ничего не знают.

– Кабы только это еще. А мы вот профессионально осведомлены об его причастности к темным, страшным вещам. Однако он так ловок, что доказать нельзя ничего. И, скажу вам по секрету! – за ним большая стоит оккультная сила. Каждый раз выходит сухим из воды.

– А вы бы, – посоветовал я (во мне проснулся инстинкт опытного фехтовальщика), – подкинули ему какую-нибудь приманку, а там и схватили с поличным.

Инспектор улыбнулся и промолчал.

– Вы мне даете идею! – бросил он потом. – Право, над этим стоит призадуматься.

* * *

Не то, чтобы я про всё описанное выше позабыл; но просто к этим вопросам не возвращался мыслью, пока не получил от Ле Генна через несколько месяцев записку с просьбой зайти к нему на работу в такой-то день и час.

Он меня ожидал и, усадив поудобнее, отдал сразу по телефону короткое распоряжение.

Через несколько минут в комнату вошел молодой человек в полицейской форме, стройный, среднего роста темный шатен.

Посмотрев на его физиономию, трудно было внутренне не поразиться: Что за красавец!

Совершенно античный профиль, с прямой линией лба, переходящей в нос, тонкие правильные черты, большие глаза, – как я заметил позже – синего цвета; белый цвет кожи гармонически сочетался с темной густой шевелюрой.

Он, казалось, был несколько смущен моим присутствием, что и выразил в первых же словах.

– Я надеялся, что вы примете меня наедине, господин инспектор.

– Нет, я хочу, чтобы мой друг, господин Рудинский, присутствовал при нашем разговоре и мог следить за нашей работой, – и, повернувшись ко мне, он представил новоприбывшего:

– Жермэн Лорель, мой сослуживец (из деликатности Ле Генн не сказал «мой подчиненный») – и, обратившись к тому, скомандовал: – Итак, ваш отчет!

– Всё идет гладко, господин инспектор, – начал тот почтительно и вдруг взорвался: – Ну, противное же поручение, вы мне дали!

– Ничего, Жермэн, – отозвался бретонец ласково и примирительно, не обижаясь на видимое нарушение субординации. – Мы стоим на защите общества. Волей-неволей приходится входить в контакты с разного рода скверными людьми, со злом и подлостью, порою даже с бесовщиной. Такова наша служба; а раз мы служим добру, совесть наша чиста, – и это главное, единственно важное. Рассказывайте всё сначала.

– Согласно вашим инструкциям, я стал посещать бар, где бывает Майданович, – голос у полицейского был мелодичный и звонкий, с чуть заметной южной окраской, – и вскоре с ним познакомился. Он проявил ко мне сразу большое внимание, вскоре пригласил меня в ресторан, а там и к себе домой. Разумеется, о моей работе он ничего не подозревает, как вы меня и предупреждали, он мне делает недвусмысленные авансы. Брр! – юноша с отвращением передернул плечами. – Я же всё свожу к платонической дружбе и притворяюсь, что ужасно заинтересован всем таинственным, экзотическим и недозволенным. Он клюет и уже поверяет мне больше, чем бы следовало. Если так пойдет, введет меня и в самые засекреченные аспекты деятельности своего кружка. Но пока до того не дошло.

– Будьте, однако, осторожны! – заботливо сказал инспектор. – Если они вас заподозрят, от таких людей пощады ждать не приходится.

– Постараюсь, господин инспектор! – Лорель посмотрел на Ле Генна глазами, в которых явно читался культ героя, восхищение перед почитаемым начальником.

Тот отпустил его кивком. Молодой человек встал навытяжку, обменялся рукопожатиями с начальником и со мной и исчез за порогом.

– Вот она, приманка, – сквозь зубы процедил Ле Генн.

* * *

В следующий раз он предупредил меня заранее, что готовится ночная операция, в которой и предложил мне принять участие. Придя в назначенное место, я поднялся в полицейский фургон, где нашел Ле Генна, Лореля и группу полицейских в форме, включая, к моему некоторому удивлению, одну женщину, – мимоходом сказать, молодую и недурную собой.

Машина тронулась. Мы остановились около метро «Ле Пелетье». Пройдя всего несколько шагов, мы оказались перед домом, похожим на башню, узким и высоким. В одном окошке, где-то наверху, виден был свет.

Один агент остался на страже, остальные последовали за Лорелем. Свернув вбок от крыльца, он провел нас вниз по крутой лестнице, и мы уперлись в небольшую железную дверь.

– У меня есть ключ, – прошептал Лорель, на ощупь ища скважину. Щелканье ключа показалось оглушительно громким, как выстрел.

Перед