Загадки и тайны холодной войны - Леонид Михайлович Млечин

повторяли весь день, перемежая произведениями Шопена и патриотической музыкой. В половине двенадцатого отключили всю телефонную связь и закрыли границы.

Подчиненные министра Кищака к тому времени задержали многих руководителей «Солидарности». Некоторые, правда, ускользнули — самые популярные: Збигнев Буяк из Варшавы, Владислав Франсынюк из Вроцлава и Богдан Лис из Гданьска. Из подполья они бросили вызов власти: «Зима — ваша, весна будет нашей». Они даже пытались организовать подпольное радиовещание.

Леха Валенсу военные увезли из дома. С ним разговаривали вполне уважительно, называли «пан председатель». Он был в шоке. Никто из руководителей «Солидарности» не верил, что власти на это решатся.

Архиепископа Глемпа в половине шестого утра посетил Казимеж Барчиковский. Вернувшись, доложил Ярузельскому, что Глемп не намерен объявлять священную войну и становиться вторым Хомейни. В тот день, в воскресенье, Глемп выступал с проповедью и призвал подчиняться властям, чтобы избежать кровопролития:

— Нет ничего важнее человеческой жизни. Вот почему я призываю к здравомыслию. Даже если мне придется стать для этого на колени, я буду просить вас — не беритесь за оружие.

Многие были разочарованы его готовностью соглашаться с властью. Сравнение с его предшественником покойным кардиналом Вышинским было не в пользу Глемпа.

Впоследствии Войцех Ярузельский объяснял, что его решение было вынужденным: если бы он этого не сделал, Польша повторила бы судьбу Чехословакии.

Многие поляки не согласны с Ярузельским, считают, что советское руководство не собиралось вводить войска в Польшу. Не хотело — это точно. Но если бы власть в Варшаве перешла к профсоюзу «Солидарность», позиция Москвы бы наверняка изменилась. Потеря коммунистами власти над Польшей воспринималась бы как тяжелое поражение в холодной войне. В Чехословакию Брежнев поначалу тоже не хотел вводить войска…

Войцех Ярузельский, которого в новой Польше привлекли к суду за введение военного положения, считая его виновным в гибели многих людей, довольно подробно объяснил свои мотивы (см. журнал «Новая и новейшая история», № 4/2008):

«Ситуация в Польше вызывала у Советского Союза и стран Варшавского договора огромное беспокойство. Существовала возможность военного вторжения, а также экономических санкций, чего не следует забывать. Нас резко критиковали, предупреждали, на нас оказывалось политическое и психологическое давление. В СССР проводилась генеральная репетиция перед вторжением — беспрецедентные по своим масштабам сентябрьские учения «Запад-81«…

Как на дрожжах разрасталась от пополнений Северная группа советских войск, расположенная в нашей стране. Наши радиолокационные службы регистрировали до двухсот пятидесяти перелетов в сутки с советских аэродромов на аэродромы в Польше; дополнительно были созданы штабы в Легнице и Рембертове; разворачивалась сеть радиорелейной и тропосферной связи. В конце ноября — начале декабря на пограничных с СССР железнодорожных узлах образовались многодневные заторы.

Как с этой точки зрения оценивать адресованное мне послание Л.И. Брежнева, утвержденное на политбюро ЦК КПСС 21 ноября 1981 года? В нем были такие слова:

«Теперь уже абсолютно ясно, что без решительной борьбы с классовым противником спасение социализма в Польше невозможно»…

В этой ситуации последней каплей явилось постановление Общепольской комиссии «Солидарности» о проведении 17 декабря многотысячных уличных демонстраций протеста в Варшаве и других городах Польши…

Руководители «Солидарности» теряли контроль над действиями профсоюза. В разных регионах Польши начинало закипать. В заявлении польского епископата 26 ноября говорилось: «Наша страна стоит перед лицом многих опасностей, нависают над ней черные тучи, несущие угрозу братоубийственной войны». Другими словами — гражданской войны…

В воззвании 13 декабря я сказал:

— Нельзя, мы не имеем права допустить, чтобы намечаемые демонстрации стали искрой, от которой может заполыхать вся страна.

Во что мог вылиться выход на улицы сотен тысяч людей в условиях политически напряженной, нервной атмосферы того времени? В наших польских генах сохранилась глубоко романтическая и трагическая мифология народных восстаний. Познань — 1956 год, Побережье — 1970 год, а главное — Будапешт — 1956 год…

Говорят, это была другая историческая эпоха, «Солидарность» не разбила ни одного окна. Это правда, но часто «Солидарность» не была в состоянии овладеть народной стихией, что подтверждают многочисленные «дикие» забастовки и эксцессы… 17 декабря на улицах городов должны были появиться огромные толпы — «легковоспламеняющийся материал». Неужели не было понятно, что готовится рискованное, крайне опасное мероприятие?..

Один из руководителей «Солидарности» говорил:

— Если бы даже дошло до советской интервенции, то это, очевидно, было бы злом. Но народы и не такое переживали… Если в случае интервенции все общество, весь народ смогут продемонстрировать солидарность, единство, то в перспективе через несколько десятилетий со стратегической точки зрения все может быть оценено положительно…

Мое, наше понимание было совершенно иным. Судьбой народа, страны нельзя играть в рулетку. Нельзя допустить создания экстремальной ситуации. Даже ценой меньшего зла, непопулярных решений нужно предотвратить наихудшее. Поэтому 12 декабря 1981 года и было принято решение о введении военного положения».

Войцех Ярузельский всегда объяснял свои действия тем, что у него не было выбора: или он вводит военное положение, или страну оккупируют советские войска. Некоторые польские историки считают, что у генерала был третий путь: спокойное и разумное сотрудничество с «Солидарностью», церковью, собственным народом не дало бы повода для советского вмешательства. А страна бы медленно шла к демократии.

Американские политики уверяли, что введение военного положения оказалось для них сюрпризом. В декабрьские дни 1981 года территория Польши была накрыта густой облачностью и не просматривалась разведывательными спутниками. Но у многих историков возникают сомнения: разве правительство США не располагало точными сведениями о том, как и когда будет введено военное положение?

Летом 1986 года представитель польского правительства по печати Ежи Урбан рассказал американскому журналисту Майклу Доббсу, заведовавшему корреспондентским пунктом «Вашингтон пост» в Варшаве, о том, что ЦРУ располагало агентом внутри польского генштаба, который раскрыл все планы введения военного положения. За месяц до этих драматических событий, 8 ноября, агента — полковника генерального штаба Рышарда Куклинского — вместе с семьей вывезли в Соединенные Штаты.

На следующий день после разговора с Урбаном в «Вашингтон пост» появилась сенсационная статья. Теперь уже Ежи Урбан с нескрываемым удовольствием прокомментировал ее на пресс-конференции в Варшаве. Он сказал, что польское правительство было уверено: получив такую информацию, Соединенные Штаты предупредят своих друзей и союзников из «Солидарности».

— Но Вашингтон, — саркастически заметил Урбан, — промолчал и не поставил в известность своих друзей. Администрация Рейгана лгала своему народу и своим польским друзьям, когда заявляла, что не знала о готовящемся введении военного положения. Куклинский — живое тому доказательство. Президент Рейган мог предупредить аресты и интернирование, но он хотел, чтобы в Польше произошло кровопролитие. Для него «Солидарность» была пешкой в геополитическом соперничестве с Советским Союзом.

В ЦРУ полковника Куклинского