Семья Зитаров, том 2 - Вилис Тенисович Лацис

каким взрослым и возмужалым он стал на чужбине, но… у всех здешних парней были черные суконные пиджаки, белые рубашки и галстуки, а Янка все еще носил старую солдатскую гимнастерку и запачканный смолой вязаный свитер. Он не хотел смешить своим видом людей. Кроме того, в праздники можно будет хорошенько поработать и закончить один рассказ.

— Увидим, как будет, — ответил он Рудису. — Вероятно, не смогу пойти.

Но Рудис сразу понял, в чем дело.

— Мы почти одного роста, — сказал он. — У меня два костюма. Один из них я могу тебе уступить.

— Все равно все узнают, что это твой, — ответил Янка.

— Никто не узнает. Если хочешь, я сегодня принесу в трактир.

Янка ничего не ответил, только сердито налег на весло, а взгляд его помрачнел.

Сети были закинуты далеко в море — на глубину двадцати сажен. На море стоял густой туман. Они плутали до полудня, пока не нашли первый порядок. Парни надели кожаные фартуки и начали тянуть сети, старый Витынь отвязывал грузила. Ледяная вода обжигала руки, и время от времени приходилось хлопать ими по бокам, пока пальцы не начинали ныть и не становились опять гибкими. Дно лодки обледенело, снаружи она тоже вся покрылась толстой коркой льда, а узлы сетей так затянулись, что хоть режь их ножом.

Они провозились несколько часов. Наконец, все сети были вытащены, и солидный улов кильки погрузил лодку глубоко в воду. Под парусом нельзя было идти — лодка могла зачерпнуть. Поэтому, подкрепившись хлебом и холодным кофе, парни опять взялись за весла.

Пока выгружали рыбу и развешивали на кольях сети, наступил вечер. Усталый Янка шагал через дюны к дому. В сапогах хлюпала вода, обветренное лицо горело как в огне. Сочельник…

В трактире уже были зажжены лампы и присяжные пьяницы сидели за столиками. Приказчик в лавке еле успевал отпускать товар — сегодня было много покупателей. В освещенных окнах соседних домов виднелись девушки, греющие на лампах щипцы для завивки волос. Люди готовились к празднику.

Янка тяжело шагнул в кухню, бросил на скамью мокрую кошелку:

— Вот рыба.

Под ногами образовались лужицы воды. Толстая кухарка, взглянув на ноги Янки, проворчала что-то насчет половика. В этот момент из соседней комнаты показалась чья-то голова: белое, круглое, довольно миловидное личико, два блестящих вопрошающих глаза и удивленно открытый маленький рот. Янка некоторое время смотрел на нее. В дверь просунулось круглое плечо девушки, и губы ее задрожали от сдерживаемого смеха. Ни слова не говоря, Янка повернулся и вышел из кухни.

«Это, вероятно, Миците, — подумал он и обрадовался тому, что не поздоровался с ней. — Ты мне не хозяин и не начальник. Учи алгебру, барышня».

А в столовой барышня жаловалась матери:

— И это мой двоюродный брат! Он ведь совершенно не умеет вести себя. Если придется встретиться с ним в обществе…

Анна с нежностью смотрела на свою любимицу.

— Что поделаешь, милая дочка. Он не получил хорошего воспитания. Все равно что из лесу пришел. Тебе не мешало бы немного подучить его.

— Но сегодня-то, надеюсь, мне не придется идти с ним в церковь?

— Он останется дома.

2

В тот вечер Янка действительно остался дома. Если бы он даже захотел, все равно никуда не попал бы — об этом позаботилась семья трактирщика.

Не успел Янка переодеться в сухое, как его уже разыскивал дядя Мартын.

— Поди помоги внести в погреб ящики с пивом.

Грузовик доставил с пивоваренного завода пиво на праздник. Когда ящики были снесены в погреб, Анне потребовался помощник. И кто же, кроме Янки, мог ей помочь. Он рубил корм свиньям, посыпал песком дорожки во дворе, носил в кухню воду и дрова, бегал в лавку за пряностями. Но когда Мартын решил, что Янка должен сегодня помочь и в трактире (гостей было много, в конюшне полно лошадей приехавших в церковь прихожан), парень взбунтовался и заявил: — Я не пойду в трактир таким пугалом. — И не пошел. Мартын хотя и проворчал, что это глупая гордость, но настаивать не решился. Янка поужинал на кухне и ушел в свою каморку. Теперь он догадывался, почему его сегодня так загоняли: Мартын боится, как бы он не вздумал пойти в церковь на елку, а там будет барышня Миците со своими подругами, и родственник в потрепанной одежде мог бы шокировать ее. Работай, парень, дома! Работа услаждает жизнь. Ты не барин.

Он закрыл дверь на ключ и достал бумагу. Вспомнил Лауру и не мог написать ни единой строчки. Может быть, и ей приходится переносить всякие унижения и служить у чужих людей? Вспоминает ли она когда-нибудь Янку? Ждет ли его, или новые события, новые мысли уже смели вое образы прошлого? Хоть бы скорее уйти на военную службу.

Фыркали лошади, звенели бубенцы. Скрипел снег под полозьями саней, спешащих домой. Причетник тушил в церкви свечи. Холодные звезды сияли над белой землей. Смех во дворе, голос Миците, и ласковый вопрос Анны:

— Ты не замерзла, детка?

Потом они сидят за столом, трое Зитаров — отец, мать и дочь. Миците рассказывает о том, что видела в. церкви, родители слушают и улыбаются. Завтра к Миците придет подруга, и обе отправятся на вечеринку. Они здесь пользуются таким успехом, что от парней отбою нет. Ухаживает за ней и Ян Ремесис. Он изучает медицину и пишет стихи. Их иногда даже печатают в календарях и школьных журналах. Вот что значит образованность и хорошее воспитание.

А четвертый Зитар сидит в своей каморке в мрачном раздумье. Он тоже пишет стихи, но их нигде не печатают, и поэтому он ничтожество, незаметная пылинка. У тех троих стол ломится от праздничных угощений, они даже не в состоянии съесть все, несмотря на очень хороший аппетит. Возможно, именно поэтому Анна вспоминает наконец о Янке.

— Пожалуй, следовало бы позвать? Что он там один сидит в своей каморке. Как ты думаешь, Миците?

— Позови, я ничего не имею против. Все равно когда-нибудь надо знакомиться.

Анна встает и уходит, Миците смотрится в зеркало. Дверь в каморку Янки закрыта, и Анне приходится постучать.

— Кто там? — слышится раздраженный возглас Янки.

— Это я, — отвечает Анна. — Не придешь ли ты, сынок, поужинать с нами?

— Спасибо. Я поел с работниками.

— Ах вот как. Ну, может, ты просто зайдешь поболтать немного? Мы одни.

— Я еще не брился. К парикмахеру некогда было пойти, а своей бритвы нет.

— Ах вот что. Тогда ничего не поделаешь. Но ненадолго все же ты мог бы выйти. Своих нечего стесняться.

— Спасибо, тетя,