Анатомия страсти на изнанке Тур-Рина. Том 1 - Селина Катрин

она ставила ногу вперёд, узкие штанины двигалась вверх, обнажая золотистые участки высоких подъёмов стоп.

Я стоял, не в силах дышать нормально.

Даже сейчас, после суток на ногах, после крови, боли и тысячи решений — она шла с той же королевской осанкой, что делала её невозможной для забвения. Плечи расправлены. Взгляд цепкий. Губы сжаты, будто готова сказать что-то важное, но не уверена, смогу ли я это услышать.

Казалось бы, ничего особенного. Женщина. Люди мимо проходили — не останавливались, не замирали, не хватались за сердце. А я стоял — и у меня внутри гудел рёв галактического двигателя.

Мир сузился до её шагов, до света, отражающегося в лужах, до изгиба её губ, до капель, сползающих по её скуле. Как будто весь этот город, вся планета, весь грёбаный Тур-Рин существовал только для того, чтобы однажды она подошла ко мне вот так — уставшая, собранная, серьёзная, мокрая, но… всё ещё ошеломительно прекрасная Богиня.

— Эстери, прости, я был не прав… — начал я, стоило ей приблизиться, но она решительно качнула головой, прерывая.

— Ты спрашивал, что с Леей и почему она до сих пор в медкапсуле, если операция по извлечению прошла успешно. Так вот, она пока в искусственном сне, и я боюсь её будить в таком состоянии. Ей нужно переливание крови.

— О-о-о… — протянул я, не зная, как реагировать. — Я далёк от медицины… Это что-то серьёзное? Кровь нужна особенная?

— Да, так как Лея полукровка. — Эстери поджала губы и решительно кивнула.

— Понятно. Держи меня в курсе, если я чем-то могу помочь…

— Вообще-то да. — Она снова перебила и почему-то сузила глаза. В ментальном фоне от неё шла густая смесь тревоги, напряжения и чего-то очень-очень вкусного. — Ей идеально подходит твоя кровь, и я была бы благодарна, если бы ты сдал.

— О! — удивился я. — Конечно… Я должен прийти в себя, но уже завтра могу подъехать и сдать, годится?

Она медленно кивнула, не отрывая от меня взгляда. Было в нём что-то странное, но я всё не мог понять что. Дождь противно капал, барабаня по асфальту. Такси мигнуло фарами, напоминая, что не будет ожидать клиента более пяти минут, если он не воспользуется заказанным сервисом.

— Ох, я должен ехать. До завтра тогда, да? — уточнил на всякий случай.

— Мне нужно тебе кое-что сказать, — вместо ответа произнесла она. — Лея — твоя дочь, Кассиан.

Мир замер. Шум города стал глухим, как будто кто-то накрыл меня куполом тишины. Лишь её голос. Я, кажется, не сразу понял. Не сразу поверил.

Даже не сразу осознал, что именно она сказала.

— Что?.. — выдохнул я не своим голосом, будто в один миг воздух в лёгких кто-то заменил на вакуум.

— Лея. — Эстери сглотнула. — Твоя дочь. Мои сотрудники делали анализы крови и установили это точно. Ошибки нет. Это твой ребёнок. Хотя, думаю, ты и сам можешь догадываться, ведь ты же посещал Храм Фортуны десять лет назад.

Внутри меня нечто сорвалось с орбиты. Гравитация, на которой держались все мои внутренности, вдруг отключилась — и пошло неконтролируемое падение. Я зашатался, хотя вроде бы ноги продолжали стоять на земле. Земля... Нет, не земля — чужая поверхность под чужим небом, планета, которую я теперь не знал. Потому что мир, в котором у меня есть дочь, — это уже не тот мир.

Был ли я десять лет назад в Храме Фортуны? Да, был! Но я ровным счётом ничего не помнил…

Я открыл рот, чтобы сказать хоть что-то, но вдруг меня ослепила вспышка света. Кто-то вскрикнул:

— Ой, смотри-и-ите! Это же сенатор Монфлёр! Ого! Он здесь! Скорее!

Эстери вздрогнула. Из тени вынырнули люди — прохожие, свидетели, возможно, камеры. Кто-то уже тянулся за ручным фотоаппаратом, кто-то щёлкал вспышкой. Кто-то встал между нами.

— Эй, мадам, отойдите, дайте пройти! Это же сам Монфлёр, вы не видите?!

— Сенатор! Буквально один комментарий, пожалуйста!

— Сенатор, вы действительно участвовали в операции под РОТР?!

Меня мгновенно обступила толпа, как стая голодных тварей. Сначала одна камера — потом сразу десяток. Вспышки ударили в лицо, выжигая остатки ночного зрения. Репортёры — не с Цварга, нет, хуже: местные, с Тур-Рина, жадные до сенсаций, до крови, до любой утечки, которую можно продать в сеть за сотню просмотров.

— Как вы думаете, как граждане Цварга отнесутся к тому, что вы потратили их сбережения на личную армию?

— Вы действительно рискнули своей жизнью ради спасения дочери эльтонийки, известной в криминальных кругах как Кровавая Тери?!

— Это ваша внебрачная дочь, которую вы отдали на переделку внешности в подпольную клинику Тур-Рина?

— Сенатор, вас можно потрогать? Вы точно не голограмма?

Они не просто лезли словами — они полезли руками. Кто-то болезненно ткнул мне в плечо, кто-то дёрнул за ткань рубашки, надеясь увидеть ожог. Эстери оттеснили волной, или она сама сделала шаг назад — я так и не понял. Камеры, микрофоны, пальцы — всё это слилось в один плотный фронт, и я буквально отступал к такси, пятясь как под обстрелом. Адреналин шарахнул сильнее, чем после выстрелов во дворе клиники. На миг коммуникатор провибрировал, поймав связь, и на экране высветилось сообщение от Гектора: «Я хочу предупредить: журналисты с Цварга прилетят только утром, но вас хочет поймать ради сенсации всякая тур-ринская шваль».

— Отойдите, — процедил я сквозь зубы. — Уберите руки. Немедленно. Эстери, вернись!

Увы, меня никто не слушал и не слышал.

Толпа не унималась. Я оказался в мясорубке света, шума, вторжений, коварных вопросов. На миг мне почудились малиновые пряди. Я рванул за Эстери, но кто-то перехватил меня за локоть:

— Сенатор, а правда, что вам всегда нравились эльтонийские шлюхи?

— Убери руку, — прорычал я, но толпа сжималась плотным кольцом.

Кто-то зарядил локтем под рёбра, где у меня был самый крупный ожог. Перед глазами мелькнули звёзды. Я развернулся и, прикрывая саднящее место хвостом и здоровой рукой, протиснулся к такси, которое уже собиралось взлетать. Рванул дверь и рухнул на сиденье в последние секунды. Флаер взмыл вверх, оставляя толпу внизу, а я прижался к прохладному окну, тщетно выискивая знакомый силуэт богини.

Никакой Эстери.

Никакого объяснения.

Никакого шанса её вернуть — пока.

Только холод в груди, боль под рёбрами и её последние слова, отпечатавшиеся в сознании как клеймо.

Дочь.

У меня есть дочь!

 

Конец первого