Одинокое место - Кристина Сандберг

гравюр, снимаем, чтобы выстирать и погладить, пропахшие дымом шторы с графическим узором в комнате, которая была его спальней. Вновь вешаем их на старые карнизы. Теперь там стоит телевизор. Да, это опять кабинет, как было при дедушке, только с маминым и папиным засиженным диваном из виллы, где я прожила с четырех до десяти лет. Из той самой виллы, которую они ремонтировали по вечерам и выходным, где они постоянно ругались, пока наконец не развелись и не продали дом. То единственное Рождество, что мы праздновали дома, а не у папиных родителей и не у маминой мамы в Эрншёльдсвике. Наверное, мама тогда только выписалась из больницы. Зазвонил телефон, я ответила, сколько мне было, восемь? На том конце провода – бабушкин брат. Он спросил, как дела у мамы с папой. Я ответила, что они, как всегда, ссорятся. Папа услышал и выхватил у меня трубку – или это была мама? Потом папа мне устроил: «Не смей больше такое говорить!» – но я ведь знала, что это правда. Наверное, я сказала это бабушкиному брату из мести родителям за то, что даже в сочельник они не могут удержаться от ссоры. Папа потом забудет, как много они ругались. Когда на семейной терапии мама с папой рассказали обо всех своих конфликтах, неделя за неделей, психолог спросила: «А вы помните, что у вас двое маленьких детей?» Мне по-прежнему снится, как я возвращаюсь в дом, где прошло мое детство. Часто меня там застают новые хозяева. Они спрашивают, что я здесь делаю, это ведь их дом, но, если мне так уж хочется, я могу зайти посмотреть.

* * *

Мама всегда хорошо ладила со своей свекровью. Сама она считает, это все потому, что в первый раз, когда она приехала в Молиден, бабушка испекла вкуснейший торт со свежей малиной и сливками. Мама похвалила торт и взяла еще кусочек – хотя на самом деле ей самой на кухне не было равных. Мы с Наймой пьем кофе, она рассказывает, что Карин, моя бабушка, ужасно расстроилась, когда мама с папой развелись. Найма и Карин пекли тонкие лепешки в пекаренке, и бабушка сказала: «Неужели они не попытаются сохранить семью?» Найма утешала бабушку, говорила, что они наверняка старались как могли, но если не получается жить вместе, то лучше все-таки разойтись.

А еще Найма вспомнила, что, когда мои родители только обручились, кто-то сказал о маме: «Надо же, какая у Свена хорошенькая девушка». А бабушка огрызнулась в ответ: «Что тут такого странного? Как будто Свен не может познакомиться с хорошенькой девушкой!»

* * *

Я совсем забыла написать, как еще через пару лет после химиотерапии, а может, и больше, как только мне становилось жарко, все тело начинало нестерпимо зудеть. Меня это беспокоило – двигаться полезно, но чуть вспотеешь, сразу все чешется и гудит. Я знаю, что некоторые мучаются невыносимыми невралгическими болями. На первом этапе «новой» жизни я еще не знаю, какие симптомы останутся со мной навсегда, а какие проблемы постепенно сойдут на нет.

Наверное, все это можно выразить в одной фразе: кризис не дает точных предсказаний. Кризис – это неопределенность. Кризис после тяжелой болезни заключается в том, что ты не знаешь, чем все закончится. Кризис делит всю жизнь на два списка. В одном – потеря, боль, физические и психические страдания, но в другом – огромная благодарность за то, что у меня пока есть, и за то, что я все еще могу. Но есть и утрата доверия к своему телу. К самой способности жить и выживать.

Разумеется, иногда я думаю, почему не я должна быть тем человеком, которому не повезло заболеть относительно молодым? Почему именная должна прожить долгую и предсказуемую жизнь до самой старости? Сколько несчастий происходит с людьми. Кризисы, катастрофы, смертельные болезни. «Вам просто не повезло», как говорят врачи.

* * *

В начале июня у нас очередь из желающих посмотреть дом. Риелтор присылает сообщение, он встречает их на машине, показывает дорогу. «Рекорд сезона», – говорит он. Это место с богатыми возможностями. О – я хочу здесь остаться, разводить овец. «Почему бы и нет», – отвечает Матс. Как овцы влияют на изменение климата? Уравновешивает ли поддержание биологического разнообразия видов вредные выбросы в окружающую среду? Если держишь овец для того, чтобы сохранить местность в окружении елового леса частично открытой? Можно выращивать овощи и картофель. Разводить кур. Наши дочери точно не захотят переезжать в Эрншёльд-свик и оканчивать там школу. К тому же я понимаю, что мы не можем вот так взять и стать фермерами. Хотя почти всему можно научиться! К труду я привыкла. Меня вполне можно назвать рабочей лошадкой.

В мастерской/бывшем коровнике можно устроить оранжерею с окнами на речку, там уже есть прекрасные окна в голландском стиле, выходящие на юг. Овцы спокойно паслись бы на поле. А жить они будут, разумеется, в коровнике. Ведь можно же разводить овец только ради шерсти? Ингер могла бы научить меня обращаться с пчелами. Она все равно держит часть ульев у нас.

«Вы показываете дом, потому что собираетесь его продавать». Да. Точно. Овцеводом мне не быть.

Я знаю, что моя сестра тоже взвешивает разные варианты. Не переехать ли сюда? Если Андреас, отец ее детей, тоже согласится перебраться поближе и найдет работу психологом здесь, на севере. Надо додумать эту мысль до конца, всерьез. Не так уж далеко от Умео. Но и не близко. Километров сто?

Мне бы очень хотелось, чтобы кто-нибудь поселился в доме на постоянной основе. «Здесь должна жить семья», – говорил папа. В деревне и так много одиноких людей. Каждый занимает огромный дом. Деревне нужны дети, а не только лыжники, которые приезжают на пару дней в феврале.

* * *

Со мной что-то происходит. Когда я стою на Центральном вокзале Стокгольма, жду поезда, чтобы отправиться читать лекции в других городах, работать, меня внезапно сковывает страх. Вдруг я выйду на сцену и не смогу подобрать нужные слова? Вдруг я разучилась мыслить быстро и ассоциативно? Но я действительно хочу работать дальше и принимать предложения.

Хотя больше всего я хочу снова начать писать.

В начале июня мы с Линдой едем в Данию, на литературный фестиваль в Орхусе, на встречу с датским издательством «Модтрюкк», которое так много делает для продвижения моей трилогии. Я увижусь с переводчицей, Анн-Мари Бьерг, мы немного переписывались. Я знаю, как тщательно и бережно она