Черный Баламут. Трилогия - Олди Генри Лайон

— Курва ты, а не каурав!

— А я-то при чем?!

— А при том! Кто у меня вчера резную подвеску спер?! Змеюка? Вот точно, что змеюка…

Вьяса бродил по дворцу, прекрасно слыша то, что отнюдь не предназначалось для его ушей, видя то, чего, наверное, не должен был бы видеть, — и мало-помалу закипал. У Черного Островитянина характер и так был отнюдь не мед, а тут…

Настроение хозяина передавалось Крошке, и кобра все чаще поднималась в боевую стойку, едва завидев идущего по коридору человека.

Однако укушенных пока не было.

Тем не менее слуги, сговорившись, решились-таки извести кобру, и как-то, когда Вьясы не оказалось рядом, спустили на змею полудюжину бурых крыс из царского зверинца. А сами поспешно дали деру — от греха подальше.

Самцы-крысюки редкой породы «бабхравья», старшие братья мангуст, и в одиночку хаживали на матерую кобру, а уж такой компанией…

К вечеру всех шестерых зверьков обнаружили мертвыми в Церемониальном зале. Трупики крыс были рядком выложены посредине, через равные промежутки друг от друга. Все — головами к трону из царского дерева удумбара, хвостами — к дверям.

Так и осталось загадкой, кто прикончил зверьков и демонстративно разложил их в зале: Крошка, Черный Островитянин — или они оба.

С этого момента покушений на змею больше не было, и кобру все чаще встречали ползущей по своим делам в гордом одиночестве. Крошка явно сообразила, что, несмотря на язвительные насмешки за спиной, всерьез ее хозяину в каменном лабиринте ничто не угрожает. А уж за себя она как-нибудь постоит! И змея принялась исследовать дворец самостоятельно, так что теперь время от времени то тут, то там слышался истошный визг, вопли и проклятия — когда кто-нибудь из слуг или царедворцев в очередной раз натыкался на излишне любознательную Крошку.

— Подслушивает, стерва! — бросил как-то один метельщик после очередного явления Крошки, сделав круглые глаза. — А потом хозяину доносит!

На самом деле парень просто пошутил, но тут же нашлись очевидцы, собственными глазами видевшие, как Черный Островитянин расспрашивает свою кобру о дворцовых сплетнях. Потом кто-то вспомнил, что брахман объявился у ворот города за три дня до возвращения посланных за ним царских гонцов — те обыскались Расчленителя на его острове и вернулись ни с чем. Откуда узнал? Как? Одному Брахме ведомо! А может, и не Брахме? Может, злобному Найриту, демону порчи и разрушения, который, прикинувшись Спасителем, вполне мог оказаться папашей мудреца?!

Полногрудая повариха, чьи прелести были хорошо знакомы на ощупь почти всей челяди, мигом припомнила еще один случай. Оказалось, давеча заглянула «эта богомерзкая рожа» («Что, кобра?» — «Да нет, Островитянище, будь он…») к ней на кухню, и возьми да скажи:

— Что это, милочка, личико у тебя сегодня кислое? Прямо как твое молоко!

И ушел.

Она к кувшинам — глядь, — и вправду все молоко скисло!

Успокоив повариху, договорились уже до того, что видели Крошку в храме Вишну, где паскудная змеюка шипела на Опекуна, а тот, подобрав ноги, спасался от твари на капители угловой колонны.

В самый разгар этого интереснейшего разговора, готовясь объявить кобру воплощением змея Шеши, метельщик-болтун, взглянув в сторону неплотно прикрытой двери, умолк на полуслове и побледнел: в дверь просунулась голова Крошки. И впечатление было такое, что змея внимательно слушает сплетни, заодно стараясь как следует запомнить в лицо всех собравшихся на кухне.

В общем, к концу первой недели пребывания Вьясы во дворце слуги находились на грани тихой истерики, придворные раздражались по поводу и без повода — и никто не догадывался, что Черный Островитянин волком воет в своих роскошных покоях, ощущая себя загнанным в ловушку зверем.

Ему было хуже всех, потому что он был одинок в этом густонаселенном каменном муравейнике. Хотя… у него была Крошка.

И еще все чаще задерживалась в покоях островного урода тихая девушка, принося еду и безотказно выполняя любые поручения мудреца. Они сидели и разговаривали. Долго, иногда за полночь. Просто говорили.

И оба постепенно забывали, какая пропасть разделяет их: сына Спасителя и царицы, брахмана, изучившего Веды еще во чреве матери, — и скромную служанку, рабыню-шудру.

Или наоборот: допущенную во дворец прислужницу — и черномазого урода без роду-племени, выросшего неведомо как и неведомо где.

Незримый мост налаживался меж этими двумя, но был он еще настолько хрупок и воздушен, что урод и рабыня боялись поверить в чудо, боялись даже думать на эту тему — чтобы ненароком не порвать тайные нити, исподволь опутывавшие обоих…

На седьмой день пребывания Вьясы в Хастинапуре к нему заявилась целая делегация дворцовых и храмовых брахманов — почтить великого мудреца, а также обсудить с ним кое-какие не вполне ясные места из священных Вед. Уж кто-кто, а Вьяса, Расчленитель святых писаний, должен был знать ответы на все вопросы!

Однако ни почитания, ни обсуждения не получилось: когда достойные брахманы-советники пересекли парк и уже почти добрались до летней виллы, где обитал мудрец — им показалось, что вход в виллу взорвался, словно по нему шарахнули небесным оружием. Прямо на глазах у оторопевших жрецов дверь покоев Черного Островитянина распахнулась, и из нее кубарем вылетел насмерть перепуганный слуга. В спину слуге ударился некий предмет и со звоном покатился по плитам.

Сперва дваждырожденным почудилось, что это метательный диск Опекуна Мира, но разгадка оказалась проще: серебряная миска с остатками еды, только и всего!

— И если сюда еще раз сунется какая-нибудь зараза, кроме Гопали, — долетел из недр здания вопль Вьясы, сопровождаемый злобным шипением Крошки, — прокляну! Как сур свят! Прокляну! Будете потом у меня триста лет в семьях прокаженных псоядцев рождаться! Я вам покажу, как… я вам…

Брахманы почли за благо не искушать судьбу и поспешно ретировались.

…И царедворцы, и гость не выдержали одновременно. Только Вьяса отправился к матери, а сановники — к регенту. Грозный внимательно выслушал сбивчивые жалобы, задумался — а чтоб не мешали думать, для начала тоже послал жалобщиков к матери!

Есть одна такая мать в Трехмирье, которая небось замучилась разбираться с посланными к ней…

Однако проблемы это не решало, и регент с тяжелым сердцем двинулся к покоям царицы. Где и застал чернеца — тот беседовал с откинувшейся на подушках Сатьявати.

— А вот и мой самый сводный братушка пожаловал! — хмыкнул Вьяса, обернувшись на звук шагов.

Не услышать тяжелую поступь Грозного мог только глухой, и то вряд ли!

— На тебя мои придворные жалуются, — хмуро сообщил Гангея, присаживаясь рядом.

— Да? — живо заинтересовался рыжебородый. — И чем же им не угодил бедный отшельник?

— Не кривляйся. Сам знаешь чем: кобра твоя уже полдворца до смерти запугала, люди от тебя шарахаются… Говорят, ты обещал проклясть каждого, кто сунется в твои покои?

— Обещал. И прокляну! — с вызовом оскалился Вьяса. — Сами виноваты! Думаешь, я не слышу, что они мне в спину бормочут? Так-то у вас в Хастинапуре гостей принимают!

Гангея отвернулся, не найдя что возразить. И тут заговорила Сатьявати. Скрип ее старческого голоса отчетливо прорезал сгустившуюся было в комнате тишину:

— Ты хотел знать, зачем мы пригласили тебя сюда?

Чернец невольно вздрогнул.

— Да, мама, — тихо произнес он совсем другим тоном. — Мне плохо здесь. Я бы хотел поскорее вернуться на свой остров и забыть ваш Хастинапур как дурной сон… Скажи, зачем я вам понадобился? Я мог бы узнать это сам — но хочу услышать ответ от тебя. Или от тебя, — он обернулся к Гангее, и тот не выдержал взгляда двух янтарных углей, пылавших в полумраке комнаты.

Отвел глаза.

— Лунная династия угасает, — голос старухи был ровным и все таким же скрипучим. — Ты знаешь, что у Гангеи больше не будет детей. На днях умер мой последний сын от раджи Шантану. Умер бездетным. Царский род вот-вот может прерваться, а ты сам понимаешь, что это означает. Не только адские муки для душ предков, но и развал государства, междуусобицы, кровь…