Космонавты живут на земле - Геннадий Семенихин

-- Можно взять? -- почти шепотом спросил Дробышев. Черная шевелюра Рындина утвердительно заколыхалась.

Майор осторожно приблизил к глазам листки. Четкие строчки управленческой пишущей машинки были резким контрастом со слабыми следами карандаша на страницах истлевшей записной книжки, которую и взять-то в руки было боязно. Сжав губы, майор очень медленно читал текст, и зияющие пропусками корявые, наспех написанные фразы глухой болью царапнули за самое сердце. Будто раздвинулись уютные стены рындинского кабинета, и он увидел выжженную солнцем степную окраину города, исхлестанную струями пулеметного огня, лезущих на траншею с гранатами в руках гитлеровцев, злобно орущих: "Рус, сдавайс!" -- и горсточку храбрых людей в родных ему солдатских шинелях с пятиконечными звездочками на выгоревших от солнца пилотках, худых и осунувшихся, объятых единственным порывом: не сдаваться! И он стал читать:

"16 сентября.

Наш взвод ворвался на рассвете в город. Успели захватить тюрьму. Фашисты решили, что мы -- это основная сила, и отступили. Живыми в тюрьме застали только пятерых. Дерутся сейчас с нами. Старший из них наш подпольщик Павел Костров по кличке Агроном. Мировой парень. Дерется как лев. Фашисты опомнились и поняли, что мы резко вырвались вперед. Появились их автоматчики. Пришлось отступить. Заняли траншею на окраине и ведем бой. Наши должны перегруппироваться и подойти".

Затертое число, только "бря", оставшееся в первой фразе.

"Нас было тридцать шесть, а теперь восемнадцать. Из пятерых освобожденных подпольщиков остался один Костров. Вчера подбили с ним три танка. Гранаты противотанковые кончаются. Нас окружают со всех сторон. Танков больше не пускают, хотят взять живыми. Огонь -- не поднять головы".

Совсем без числа.

"Где же наши основные силы? Значит, наступление захлебнулось. Слышим артиллерию, но пехоты и танков нет. Гитлеровцы берут на измор. Сидим без сухарей и воды. Один только станковый наш напоен. Костров шутит: "Кохаем его, как невесту". По вечерам фашисты наглеют, в рупор кричат: "Сдавайтесь, обеспечим гуманное обращение!" Костров отвечает очередью наугад. Ругаю -так нельзя, патронов мало. Ни одного бесприцельного выстрела -- вот девиз".

И еще без числа.

"Нас всего семеро, и кажется, нам отсюда не выбраться. Вчера вечером сержант Савиных пополз с флягой за водой и на полпути был убит осколком мины. Жалко старика. Где-то в Сибири у него осталось пятеро детишек. Вижу из окопа его распухшее тело, землистое лицо и оскаленные зубы. Отличный был снайпер. Омню, как весной подо Ржевом он сутки караулил на пасху немецкого полковника, все говорил: "Ты у меня разговеешься". Тот, основательно нагрузившись спиртным, в одном исподнем вышел до ветру. Савиных не промазал. У него на счету было шестьдесят три. Теперь -- сам. Держаться все труднее... вот это... вечером... они идут с гармошками, во весь рост... уже побежали. Не сдадимся... если, мама, узнаешь... деремся и погибаем, как коммунисты. Кострову оторвало... За Родину... нет ничего... прощай!.

Листок дрогнул в пальцах майора. Иван Михайлович бережно положил его на зеленое сукно письменного стола. С минуту они молча смотрели друг на друга. За огромным стеклянным окном кабинета, выходившим на людную улицу, разгорался теплый день. Просинь неба слепила глаза, и витиеватый след реактивного самолета казался на ней нарисованным. Легкий шум троллейбусов доносился снизу. Доброе солнце успело нагреть тесную комнату, а ветер, ворвавшийся в распахнутую форточку, казалось, принес запах степных просторов и легкий, едва уловимый угольной пыли.

-- Вот и все, Воробышек, -- заключил негромко Рындин. -- Видишь, ак повернулись события. К ордену надо Павла Кострова представлять посмертно, а не доносы на него писать. Еще обрати внимание на эту стреляную гильзу. Она была очень тщательно закупорена паклей, поэтому записка, вложенная в нее, довольно неплохо сохранилась. Я ее тебе не отдам, разумеется. Но фотокопии ты получишь. Для космонавта Кострова это бесценный документ.

Дробышев вытащил из проржавевшей гильзы записку, осторожно ее развернул. Наклонные, химическим карандашом выведенные буквы и рыжие следы крови.

"Люди советские! К вам мое слово. Нас семеро, и мы погибнем. Смерть встречаю в бою, и враг не увидит моей спины. Отдаю жизнь за Родину! Воспитайте сына Володю и расскажите ему обо мне. Павел Костров".

И опять они замолчали. Рындин растроганно моргал глазами. Дробышев медленно свернул записку.

-- Какое тебе спасибо, Егор! Дорогую правду добыли твои работники.

-- Стараемся, -- усмехнулся Рындин и виновато прибавил: -- Только скоро, видать, на пенсию пора. Чекист, а слеза прошибла. -- Он встал и прошелся по кабинету. Повернувшись спиной к другу, смотрел в голубое окно. -- Какое солнце, а! Но и на нем есть пятна. Вот и в этой всей истории еще осталось белое пятно. Кто сочинил эту фальшивку? Зачем? У Сизова остался только один родственник, подпись которого пока нам неизвестна. Дядя Сысой. Тоже тысяча девятисотого года рождения. Ровесник отцу твоего Кострова. В тридцать третьем был раскулачен. Из Сибири возвратился уже после войны. В Ольховке поселяться больше не стал. Сейчас работает гардеробщиком на вокзале. Место хлебное.

-- Но какое отношение мог он иметь к судьбе Кострова-старшего, если не был в этих местах в годы войны?

-- На первый взгляд, никакого, -- пожал плечами Рындин.

-- И все-таки... -- настороженно поднял брови Дробышев.

Рындин обернулся, подошел к нему.

-- Что "все-таки"?

-- Все-таки я съезжу в Ольховку повидать нашего деда Телегу.

-- Вот это правильно.

Из Ольховки Дробышев возвратился утром следующего дня. На рассвете прошел короткий робкий дождичек, какие выпадают иной раз в конце мая в этой степной полосе. Он прибил пыль у подножий терриконов, умыл шахтеров, направляющихся на смену, и оставил капли на алых розах в городском парке. Бледное облачко застенчиво вилось в голубой выси. Оживали троллейбусы и трамваи, а с аэродрома уже взлетел первый пассажирский самолет и взял курс на Москву.

Дробышев провел бессонную ночь. Лишь на обратном пути в тряском "газике" немного подремал, но, разбуженный яркой, как лезвие, полосой восхода, очнулся и не смыкал уже больше глаз. Утро принесло ему бодрость и свежесть. Почему таким ясным было сознание, Дробышев хорошо знал: потому что уже не оставалось загадок. Ровно в шесть он поднял с постели Рындина длинным звонком. Полковник отворил дверь, проворчал:

-- А еще раньше разбудить не мог, Иван? Ну, каковы успехи? Деда Телегу видел?

Майор внес в комнату небольшой мешок, бережно опустил на пол. В мешке что-то звякнуло, и любопытный Рындин уверенно прокомментировал:

-- Его дары, конечно. -- Облачаясь в синюю пижаму, поторопил: -- Ну, показывай, чем дед Телега нас угощает.

Дробышев деловито вынул из мешка белый пышный деревенский каравай, жбан с черным густоструйным нердеком, пару рыбцов, огурцы и поллитровую бутылку с синеватой пенящейся жидкостью.

-- А это! -- развел Рындин руками и отступил назад. -- То-ва-рищ Дробышев, стыдитесь. Общаетесь с космосом на "ты", а приняли в дар от какого-то деда бутыль с самогоном, а?

-- Положим не от какого-то, -- прервал его со смехом Иван Михалыч, -- а от партизанского деда Телеги, когда-то нас с тобой спасавшего. Не так ли?

-- А! -- будто на расслышал полковник.

Дробышев весело развел руками:

-- Егор, не ворчи. Я его тоже пытался воспитывать. Говорю, это же беззаконие, твой самогон. А он меня остановил и засмеялся в бороду. Она, Егор, у него совершенно седая... толстовская по форме. Засмеялся и говорит: "А ты у меня змиевик видел, бисов сын? Опять яйца курицу учат. Я этим делом не занимался и не занимаюсь. А вот три бутылки по дешевке приобрел, чтобы кости старческие растирать, так думаю для костей останется, если одну Егору подарю. Он начальник большой, ко мне в три года раз заезжает. Пусть попробует нашей донецкой крепости да и о том пусть не забывает, что гонят еще по нашим селам данный напиток".

-- Не дед, а Талейран, -- захохотал Рындин, -- всегда выкрутится. Ладно, Иван. Самогон его оставим для коллекции, а рыбца за завтраком испробуем. Пока буду на стол собирать, докладывай о результатах поездки.

Майор порылся в карманах:

-- Прежде всего, Егор, обрати внимание на этот вот документ.

Полковник развернул листок со штампом приходной кассы.

-- Что это? Счет за квартиру? Ну и что же? -- морща лоб, он всматривался в каракули химического карандаша. -- Постой, постой, это чья же подпись? До чего знакомая. А ну-ка, дай мне бумагу о Кострове. Похоже, один и тот же почерк.

-- Совершенно верно, Егор, та грязная бумага и этот самый квартирный счет подписаны рукой одного и того же человека. Бывшего кулака Сысоя Сизова. А его племянник, председатель поселкового Совета Сизов, повинен лишь в том, что позволил своему дядюшке, которого не слишком уж часто пускает к себе в дом, утащить пустой бланк со штампом.