Москва закулисная - 2 - Мария Райкина

Его принцип в работе: "Лошадь нельзя принуждать. Она долго помнит боль". Уверяет, что работает, как все, и его результат напрямую зависит от пролитого на манеже пота. То есть ежедневная поденщина приводит его к истинному сюжету спектаклей. Во всяком случае их идеи рождаются не за столом.

А сейчас перед спектаклем он сидит в своем фургончике и нер-вно кричит:

- Мне главное, чтобы он был в хорошем состоянии. Вы слышите - в хорошем!

Две артистки шепотом сообщили, что это он о коне, который заболел.

VIII

За кулисами "Зингаро" - целый зоопарк. Кроме 24 лошадей на балансе еще 14 собак. Их попадание в лошадиный театр носит фатальный характер. Вот эту овчарку, что носится с двумя дворняжками, подобрали в Авиньоне, на фестивале. Еще щенком она приходила в "Зингаро", и ее подкармливали. Оставлять на улице прижившегося щенка пожалели. К нему потом прибавились разномастные четвероногие, в том числе и пять кошек. Кормят эту живность из общего котла. И еще есть удав, принадлежащий одной наезднице. Все уверяют, что проблем у лошадей с представителем хладнокровных не наблюдалось.

- А как у вас с другими проблемами? Ну, например, с половыми, случающимися по весне?

- А у нас нет кобыл - вот и проблем нет.

- ???

- В "Зингаро" одни кони. Дело в том, что если в театре будут и девочки и мальчики, они будут неуправляемы.

- А как же зов природы?

- Поскольку нет соблазна и кони не слышат запаха кобыл, то этих проблем не возникает.

- Тогда в чисто мужском коллективе возникают другие проблемы...

- Если вы имеете в виду гомосексуализм, то этих проблем у нас тоже нет.

- Какова судьба лошадей, когда они достигают пенсионного возраста?

- Рабочий возраст лошади от шести до тринадцати лет. Хотя у нас работают и восемнадцатилетние. Но чем старше становится лошадь, тем меньше мы ее загружаем. Когда они уходят на пенсию, мы устраиваем их к друзьям. Нет, выходного пособия не даем, но обязательно отдаем только в надежные руки и навещаем их всегда.

IX

В финале "Триптиха" Бартабас на сером в белых яблоках коне и в черном плаще один в центре манежа. Колокольный звон "Симфонии псалмов" Стравинского подчеркнет его исключительность. Его конь на одном месте отбивает копытами ритм - то ли неторопливо танцует, то ли разминается. Черный наездник покачивается в седле. Удивительное дело: в какой-то момент понимаешь, что это не оркестр играет, а конские копыта высекают колокольный звон.

После представления я спросила у Бартабаса:

- Что для вас лошади?

- Это инструмент. В самом благородном смысле слова. Как скрипка для скрипача. Музыкант выражает свои эмоции через скрипку, а я через лошадей.

- Устраиваете ли вы праздники своим лошадям?

- Ха-ха. Морковку даю.

"Зингаро" объездил весь мир. Только Россия не видела этого чуда. Одна моя знакомая, услышав мой возбужденный рассказ об уникальном театре, сказала: "Его надо показать в России, чтоб люди здесь не чувствовали себя свиньями".

А этот мужчина на театре - одиночка. Не в том смысле, что никем не понят и всеми отвергнут. А в том, что он сам себе актер, сам себе режиссер и театр. Михаил Михайлович Жванецкий великолепен. Он всегда чуть-чуть: выше, громче, улыбчивее. Особенно когда не устает раскланиваться на премьерах, где его все хотят, и сыплет крылатыми фразами как горохом - хоть записывай. А за кулисами он всегда не чуть-чуть: ниже, тише, угрюмее. Смотрит на сцену, а как будто в себя. Тогда зачем пришел и смотрит? Зачем-зачем - его же, Жванецкого, в театре поставили. И чем громче хохот, долетаемый волнами за кулисы, тем больше его глаза повернуты в себя. Одиночество - верный спутник весельчака, чье настроение переменчиво, как погода в России. То он капризен, то сердится, то руки раскидывает и обнимает. А интервью, как у богатого зимой снега, не выпросишь. Он всегда

Где-то между сатирой и сексом

Всадник с головой - Чужих жен быть не должно

Мне никто не уступал только потому, что я талантлив - Лесбиянкой мог бы быть, а педерастом - никогда

Три удовольствия в одном

- Михал Михалыч, я предлагаю вам пари: я не задам вам ни одного вопроса из тех, которыми вас уже замучили.

- Идет! (Писатель, склонный к авантюрам, явно оживился...)

- Мне кажется, что вы не любите свой возраст. Я права?

- Да, абсолютно точно. Кто может любить свои шесть десятков плюс шесть? Может быть, свою внешность тоже не люблю.

- Когда смотритесь в зеркало, расстраиваетесь?

- Да.

- И так было всегда?

- Ну, я сейчас вижу фотографии своей юности, там я был красивым. В институте я был достаточно хорош. А сейчас мне не нравится. Во-первых, сколько ни борюсь с толщиной, я все время ею побежден. И живот я все уменьшаю, уменьшаю, уменьшаю... Но все-таки хочется иногда видеть себя не только с помощью, допустим, системы зеркал. Ну короче, я хотел бы быть стройным, худым, поджарым. Всадником каким-нибудь на лошади. Куда-то поскакать. Откуда-то вернуться.

Я однажды даже забрался на лошадь, на живую. Так было смешно. Я только тогда понял, что автомобиль - существо мертвое, хотя все мы его считаем живым. А лошадь, на которую я забрался, оказалась живая: лопатки шевелились, вздыхала, переступала подо мной. Оказывается - это не женщина, а лошадь.

- Это кокетство насчет внешности. Жванецкий сейчас в любом весе и форме желанен. Причем всем. Не подустали от славы?

- Это не слава. Это приступ. А что это у вас - крестик интересный на груди?

- Это, Михал Михалыч, католический крестик. Нравится?

- Мне нравится религия, самая свободная, которая все допускает, причем и Господа Бога. Я хочу жить так, как я жил, сохранив симпатию Господа (мне кажется, она какая-то есть ко мне) и не будучи никаким ортодоксом, никаким фундаменталистом. Скажите, а что, Господь велит нам быть однолюбами или это не обязательно? Там ничего не сказано на этот счет?

- Как же, записано ведь: "Не пожелай жены ближнего своего".

- Это да. Это сто процентов. А что если эта стерва сама как-то? Если муж не знает? Ха-ха. Нет, я, конечно, не люблю воровать и подворовывать. Чужих жен быть не должно.

- А вам все прощали за успех?

- Мне? Нет, ничего не прощали. Еще может проститься неловкое знакомство. А потом не прощается ничего. Какая женщина будет держать в голове то, что вы писатель? И почему она должна это держать в голове, сидя с вами где-то или куда-то с вами отправляясь? Короче, мне никто не уступал только потому, что я талантлив. На это у меня уходило столько же времени, сколько у обыкновенного человека с улицы. Потому что я всегда все делал серьезно и не мог быть легкомысленным. Всегда хотел, чтобы меня любили.

- Поэтому у Жванецкого бесконечные браки...

- У меня было два брака в жизни и романа два-три крупных, а так...

- Кроме таланта, у вас есть другое движимое и недвижимое имущество?

- Конечно. Квартира. Сейчас неплохая квартира. Машина. Что еще?

- Дом в Монте-Карло или Сан-Франциско, скажем?

- Зачем мне там дом, если я все равно там жить не буду. Я буду жить здесь. Значит, уже не нужно. Чего бы надо? Надо бы здесь где-нибудь под Москвой иметь тихое место. Я и имею.

- Скажите, Михал Михалыч, сатириками рождаются или становятся?

- Не рождаются и не становятся. Публика говорит тебе: "Ты сатирик, Миша. Больше дурака не валяй, не пытайся рисовать картины маслом, не пытайся делать кофе, не пытайся зарабатывать чем-то другим. Давай продолжай подсмеиваться, продолжай писать что-то сатирическое. Мы будем тебе за это платить. Мы придем все и заплатим. Пиши вот так, нам это нравится". Так публика говорит.

- А не тут ли источник? Когда, живя в этой стране, смотришь и думаешь: "Как все противно". И - писать. Писать...

- Да, ты думаешь: "Едрена мать, как противно, как неприятно". Это ты сам по себе. Но ты же думаешь, что ты поэт. Ты писатель. Романист. А тебе все говорят: "Ты сатирик". Ведь Володе Высоцкому все говорили: "Ты песни продолжай писать", а он играл в кино, на сцене. И публика оказалась права. Песни до сих пор поют. Постепенно сойдут воспоминания о ролях, а песни останутся. У меня тоже есть лирические произведения, грустные такие, а мне говорят: "Ты это нам не читай, не читай".

- Вам становится легче, когда вы пишете?

- Да. Некий физиологический процесс. Вы, наверное, хотите, чтобы я его сравнил...

- Я хочу, чтобы вы его сравнили с тем, что испытывает Михал Михалыч Жванецкий.

- Ну это абсолютная замена секса. Одна и та же энергия. Либо вы водите рукой, либо не рукой. Либо вы пишете, либо встречаетесь с женщиной. Либо у вас все остроумие, весь запал, заряд уходит на нее, либо это же самое вы отдаете бумаге. Это не два вида энергии, это один вид.

А женщины это не запоминают. А на бумаге остается. А внутри женщины это уйдет, и она же еще, стерва, будет тебя упрекать, что не сообразил, что отдал ей это, а мог бы положить на бумагу. И это сохранилось бы надолго, и кто-то бы восхищался. И не кто-то, а тысячи человек могли бы почувствовать и аплодировать. А это все ей, одной, гадине. И она все равно встает и идет на кухню с ворчанием.