Хорош в постели - Дженнифер Уайнер

– Ну, я понимаю, что ты расстроена...

– Я не расстроена! – рявкнула я. – У меня все в ажуре.

– Ага. – Мать, похоже, ожидала от меня другого ответа. – Я думаю, что он поступил нехорошо.

– Он нехороший человек.

– Он таким не был. Вот почему я так удивилась.

Я откинулась на подушки. Болела голова.

– Так мы будем обсуждать его нехорошесть?

– Можем это сделать позже, – ответила моя мать. – До встречи.

В том районе, где я выросла, есть два типа домов: дома, в которых родители сохранили семью, и дома, в которых развелись.

На первый взгляд оба типа выглядели одинаково: большие, добротные, четырех – и пяти спальные особняки в колониальном стиле, стоящие достаточно далеко от мостовой, каждый на участке в акр. Выкрашенные в строгие цвета, с более яркими ставнями, наличниками, отделкой. Скажем, серый дом с синими ставнями или светло-бежевый с красной дверью. К большинству вела усыпанная гравием подъездная дорожка, практически за каждым домом во дворе был бассейн.

Но стоило приглядеться внимательнее или какое-то время пожить в этом районе, как различия начинали бросаться в глаза.

Дома разведенок – это те, у которых больше не останавливается грузовичок фирмы «Уход за лужайками», мимо которых после зимнего снегопада проезжает грейдер, не расчищая подъездную дорожку. Понаблюдайте, и вы увидите хмурых подростков, а то и хозяйку дома, появляющихся из него, чтобы сгрести с лужайки листву, скосить траву, убрать снег, подрезать кусты, все своими руками. Это дома, где материнская «камри», «аккорд» или мини-вэн не меняется каждый год, но год от года стареет, а второй автомобиль, если он есть, скорее всего сменившая много рук развалюха, которую можно купить, воспользовавшись разделом «Частные объявления» в «Икзэминер», но никак не новенькая «хонда-сивик» или, если парню очень уж повезет, спортивная модель, доставшаяся от отца, пережившего кризис среднего возраста.

В таких домах никто не занимается ландшафтным дизайном, летом в них не устраивают вечеринки у бассейна, строительные бригады не поднимают шум в семь утра, чтобы пристроить домашний кабинет или отремонтировать главную спальню. Перекрашивают такие дома раз в четыре или пять лет вместо положенных двух или трех, и краска к этому моменту давно уже висит клочьями.

Но лучше всего разница видна субботним утром, с началом, как окрестили это действо мои подруги и я, парада папаш. Каждую субботу, от десяти до одиннадцати утра, на подъездные дорожки нашей улицы, и соседних тоже, сворачивали автомобили мужчин, которые раньше жили в этих больших, на четыре или пять спален, домах. Один за другим они выходили из автомобилей, направлялись к дверям, звонили в дома, где раньше спали, и забирали детей на уик-энд. Эти дни, рассказывали мне подруги, заполнялись всякого рода крайностями и расточительностью: экскурсии по магазинам, посещение зоопарка, цирка, ленч в одном ресторане, обед в другом, кино до обеда или после. Все, что угодно, лишь бы потратить время, заполнить минуты и часы, которые детям и родителю надобно провести вместе. А сказать-то друг другу они могли на удивление мало после того, как произнесено несколько добрых (если развод проходил мирно) или злых (когда на суде обе стороны подробно докладывали о недостатках и изменах спутника жизни судье, любознательной публике и, конечно же, детям) слов о матери.

Мои подруги хорошо знали такую практику. Мой брат, сестра и я познакомились с ней, как только наши родители расстались, до того как наш отец объявил, что он хочет быть в большей степени дядюшкой, чем отцом, и поэтому его еженедельные визиты в новую модель не укладываются. Ночь с субботы на воскресенье детям разведенных родителей приходилось проводить в квартире отца в кондоминиуме на другом конце города, маленькой, пыльной, тесной, заставленной слишком уж дорогими стереосистемами и домашними кинотеатрами, с многочисленными фотографиями детей на стенах или без оных. В квартире нашего отца мы с Люси спали на раскладном диване с тонким матрацем, пружины которого всю ночь врезались нам в бока, а Джош – в спальнике на полу. Питались дети исключительно в ресторанах. Редко кто из отцов умел готовить или хотел этому научиться. Большинство из них, как выяснялось, просто ждали появления новой жены или сожительницы, которая и будет забивать холодильник продуктами и каждый вечер готовить обед.

По утрам в воскресенье, когда приходила пора идти в церковь или еврейскую школу, парад папаш повторялся с тем отличием, что из заезжающих на подъездные дорожки автомобилей выходили дети, которые не мчались к дому и изо всех сил старались не выказывать облегчения, тогда как отцы не уезжали слишком уж быстро, напоминая себе, что встречи с детьми – удовольствие, а не обязанность. Два, три, четыре года отцы приезжали. Потом исчезали, чаще всего женились вновь, но иногда перебирались в другие города.

Вообще-то все было не так уж плохо в сравнении, скажем, с «третьим миром» или Аппалачами. Никто из нас не знал ни физической боли, ни настоящего голода. Даже с ухудшением стандарта жизни в пригородах Филадельфии он оставался гораздо выше, чем у большинства людей в мире, да и в Соединенных Штатах. Да, наши автомобили старели, каникулы мы проводили не на столь роскошных курортах, бассейны не сверкали былой чистотой, но мы оставались при автомобилях, каникулярных путешествиях, бассейне во дворе и с крышей над головой.

И матери и дети приспосабливались, стараясь опираться друг на друга. Развод учил нас, как жить в более стесненных обстоятельствах, как отвечать на вопрос вожатой герлскаутов, кого бы мы хотели привести на банкет отцов и дочерей («Отца» – так звучал наиболее предпочтительный ответ). К шестнадцати годам мои подруги и я стали дерзкими и грубыми юными циниками.

Впрочем, мне всегда хотелось знать, а что испытывают отцы, проезжая по улице, куда раньше они приезжали каждый день, действительно ли они видят свои прежние дома, замечают, какие они стоят неухоженные, как облупилась краска после их отъезда. Этим вопросом я задалась вновь, подъезжая к дому, в котором выросла. Он, как я обратила внимание, выглядел еще более запущенным, чем прежде. Ни моя мать, ни ее жуткая подруга жизни Таня не жаловали работу на участке, так что на лужайке валялись пожухлые коричневые листья. Слой гравия на подъездной дорожке стал таким же тонким, как волосы старика, зачесанные на лысину. Сворачивая на дорожку, я заметила, как за маленьким сараем для садового инвентаря блеснул металл. В сарае мы держали велосипеды. Таня «почистила» сарай, вытащила из него все старые велосипеды, от трехколесных до десятискоростных, и оставила ржаветь за сараем. «Воспринимайте это как произведение искусства», – сказала она нам, когда Джош пожаловался, что из-за груды велосипедов наш участок выглядит как свалка. Я задалась вопросом, проехал бы мой отец по этой улице, если б узнал, как и с кем живет теперь мать, и вообще, думает ли он о нас или рад тому, что трое его детей выросли, выпорхнули в мир и стали для него незнакомцами.