Мотив меча, брошенного в озеро: - Жоэль Грисвар

Известно, что подобно нарту Кухулин проявляет свою индивидуальность, свою “сущность” только в гневе. Впрочем, общей чертой всех народов и всех мифологий является восприятие грозы и молнии как проявления божьего гнева. Ирландский автор рассказывает о Кухулине следующим образом: «…он ужасен, особенно когда он в гневе: быстрота его ног удивительна; его волосы становятся более колючими, чем белые шипы”91. Остановимся на этой “колючей” детали: жесткие волосы Кухулина упоминаются во всех его портретах, одной из особенных черт которых они являются. В T?in, например, мы читаем: “…когда вспыхивает его яркое и героическое пламя, его стопы выворачиваются назад, ягодицы и икры ног оказываются впереди; один глаз остается на лице, а второй выпадает; человеческая голова может поместиться у него во рту. Его волосы становятся совсем колючими как боярышник92, и на каждом из них появляется капелька крови. Он не узнает больше ни друзей, ни товарищей; он бьет налево и направо»93. Другой пассаж из Похищения коров Кулея еще более выразителен: «От жара, вызванного его сильным, неистовым гневом, в воздухе над ним появились факелы Бодб [Bodb], богини войны, дождевые небесные тучи, а в этих тучах – красные искорки огня; они блестели над его головой в воздухе, рожденные жаром его гнева”. Транспозиция мифа здесь очевидна: какими еще более значимыми атрибутами можно определить Кухулина как “молниевого” героя? Однако продолжим нашу цитату: “Вокруг головы его шевелюра становится колючей и похожей на пучок твердых шипов, торчащих из дыры в изгороди. Если потрясти над ним яблоню, покрытую спелыми плодами, яблоки не упадут на землю; они зацепятся за его волосы, ставшие колючими от его гнева»94. Разве не видно, что за живописностью образов, за волосами из металла или стали скрывается миф, параллельный мифу о кавказском гиганте и его стальных усах? Уподобление Кухулина веществу молнии дублируется и соответствием в плане цвета: «Собака Кулана» – пылающий герой: «Его волосы имели три цвета: коричневые внизу, красные как кровь в середине и желтые у кончиков… Тонкий пурпур золотых огоньков с оттенками червонного золота сотнями кругов огибал его шею… На обеих его щеках было по четыре пятна: желтое, зеленое, синее и пурпурное… (он носил) штаны красновато-коричневого цвета… Его превосходный щит был темно-пурпурного цвета…»95 Красно-золотая доминанта в этом портрете, только самые интересные или самые показательные элементы которой мы привели, не оставляет сомнений в значении, которое следует придавать этому огненному шару96, исходя и из самого спектра молнии, как бы разложенного на его щеках, и из «длинного копья с голубым острием», в котором легко представить молнию! Кухулин является олицетворенной молнией, небесным огнем. Вспомним о магическом запрете, предписывающем ему не проходить мимо любого очага без того, чтобы не зайти и не принять пищу97. Как не связать это табу с его качеством духа огня? Разве один из основных принципов магического действия не основывается, действительно, на вере в «благожелательное» влияние на подобного себе?98

Древний грозовой миф, Кухулин является также громом и ветром. Боевой клич Батрадза сеет ужас среди его врагов, и сказители уподобляют его грому: «Гром от крика Батрадза раздавался еще в лесу, а он (речь идет о Мукаре) был уже рядом с ним» 99. Этот «потрясающий» крик характерен и для Кухулина: «…из его горла раздался крик героя; бледнолицые, козлоподобные духи, феи долин, демоны воздуха отвечали ему, приведенные в ужас этим могучим криком» 100. Но еще более «многозначительным», чем этот крик, является трюк с «тремя громовыми играми». Так, в величественной сцене его смерти «Кухулин подъезжает на своей колеснице и производит три громовые игры: гром сотни человек, гром трех сотен человек, гром три раза по девять человек. Как будто взмахом метлы разметало перед ним врагов в долине Муртемне…»101 Портрет в T?in b? Cualng?, обширные отрывки из которого мы воспроизвели выше, заканчивается следующей фразой: «Потом он загрохотал так, как это могли бы сделать сто, потом двести, затем четыреста человек» 102. Помимо Гае бога [Gae bog], волшебного «ранцевого дротика», из оружия он предпочитает пращу. С помощью этого грозного оружия он бросает свое «дважды переплавленное железное яблоко». Этот шарик, с которым он не расстается с самого юного возраста и с помощью которого он побеждает в играх сыновей уладов, мог быть всего лишь перевоплощенной молнией: он пробивает стальные щиты, лоб жертвы и вышибает мозги из затылка таким образом, что сквозь дыру в голове виден свет103. Когда Айлиль [Ailill] и Медб вступают в торг с героем, они обещают ему возвратить украденных молочных коров и плененных рабынь «при условии, что он больше не будет использовать свою пращу против (их) войск, так как шумная, как гром, игра, которую он разыгрывает над ними каждую ночь, не доставляет удовольствия» 104. Несомненно, мы имеем здесь больше, чем простой стилистический прием. Таким образом, идентификация Кухулина с древним грозовым миром нам представляется одной из самых обоснованных, тем более, что он является не только молнией и громом, но и ветром, дыханием бури. Мы уже встречали эту характеристику у Батрадза: когда герой хочет наказать нартов за убийство своего отца, наряду с другими заданиями он заставляет их наполнить сапоги Х?мыца пеплом от шелка. «День и ночь они жгли все шелковые ткани, но едва ткань превращалась в пепел, как появлялся Батрадз: он превращался в ураган и своим дыханием развеивал плоды столь тяжкого труда»105, и «игра» возобновлялась до тех пор, пока у нартов не закончился весь шелк… В другом эпизоде, представляющемся более поздним вариантом стрелы, посланной в крепость Хыз, Батрадз приказывает нартам поместить его, как ядро, в гигантскую пушку; оружейной прислуге, которая беспокоится о том, как они узнают, что он уже достиг конца ствола, и спрашивают его об этом, он отвечает: “Я кашляну”. “Нарты протолкнули его в ствол, и когда его колени коснулись заряда, он кашлянул, и с его кашлем из пушки вылетел ураган, разбросавший нартов в четыре стороны света, убив одних и покалечив других”106. В одной небольшой сцене Сватовства Кухулина к Эмер сказочный воин вместе со своими товарищами Лоэгере и Конхобаром, которые чуть не сложили там головы, исполняет ловкий трюк, заключавшийся в том, чтобы “улечься на плоский камень, в котором было просверлено маленькое отверстие, и надуть через это отверстие четыре бурдюка”107. Как не признать в этом фокусе традиционные атрибуты Бога ветров, пещеру и бурдюк? Еще раз подтверждается уравнение Батрадз = Кухулин = Грозовой миф. Правда, один атмосферный элемент, кажется, отсутствует в этой картине грозы: дождь! Однако в рассказе Больной Кухулин, прикованный к постели, где Фанд [Fand] поет длинную поэму в честь героя, выделяются два следующих стиха: «Долгий и красный кровавый дождь, / Падающий рядом с деревьями – это знак его присутствия» 108. Простой образ? Чистый символ? Может быть. Но в то же время, когда Батрадз утверждает, что он убил Сайн?г-?лдара, недоверчивая Сатана указывает ему, что, если это действительно так, ветер принесет пряди золотых волос и кровавую изморось. «На следующий день, спозаранку, Сатана встала и поднялась по тропинке до высотки, откуда ей был виден весь горизонт: ветер нес пряди золотых волос, и падала кровавая изморось» 109. Что это, только совпадение?

А яркий образ молнии и прекрасный и парадоксальный мотив тающего снега! Кухулин, героически охраняя в одиночестве страну уладов, убивает каждую ночь сотню вражеских воинов. Однажды ночью выпало столько снега на провинции Ирландии, что они приняли вид побеленной доски. «И Кухулин сбросил двадцать семь затвердевших как восковые пластинки рубах, которые он носил на теле под шнурками и веревками. Он не хотел, чтобы его столь ясный рассудок помутился, когда он вспыхнет. Сильный пыл Кухулина и жар его тела растопили снег вокруг него на расстоянии тридцати футов. Его гнев, его воинственный пыл и жар его тела были столь сильны, что его возничий не мог оставаться рядом с ним»110. Некоторое время спустя Ман [Mane], посланник Айлиля и Медб находит Кухулина «…сидящим на снегу, который доходил ему до пояса и таял вокруг него на расстоянии одного локтя, так силен был жар его тела»111. И здесь живописность – только облачение мифа, а его знаковое значение тем более ясно фиксируется в нашем сознании, что эти два упоминания, кроме одного исключения112, являются единственными упоминаниями снега во всем обширном эпосе T?in! Оригинальность и редкость такого мотива делают его ценным для сопоставительного исследования, подобно мотиву Девятидневного обета или чанов с водой. Впрочем, этот столь особенный мотив обнаруживается также в Сказаниях о нартах, где он характеризует героя, ставшего нам уже близким, Батрадза. Бедзенаг, сын Слепого Великана, вмешивается в игры и танцы нартов, оскорбляя их; «в этот момент сын Х?мыца Батрадз сидел на вершине горы, положив голову на ледник, чтобы остудить свою сталь… Он оторвал половину ледника, положил ее себе на голову, чтобы она не слишком перегрелась, и налетел как орел на Зилахар113. Ледник таял, водопады стекали с двух сторон по его лицу»114. В подробном, но искаженном варианте смерти Х?мыца утренний Ветер сообщает Батрадзу об убийстве его отца, и Батрадз бросается вниз с небес: «Он так сильно горел при спуске, что оторвал половину ледника и положил его себе на голову»115. Разве предосторожность, принятая обоими персонажами, кельтским и осетинским, не представляет своей исключительностью и даже своей причудливостью трудно оспоримое доказательство идентичности двух героев? e) Подвиги Батрадза и приключения Кухулина