Дневник комиссара - Георгий Кулаков

Также вошла в историю отряда и стала традиционной «болтушка по-казахски», которую Абдраимов мастерски готовил из любого зерна, она всегда получалась одинаково вкусной.

Вообще наш хозвзвод заслуживает, чтобы о нем рассказали особо…

Командовал этим взводом Петр Егорович Латушкин. Спокойный, рассудительный и выдержанный, он прекрасно справлялся со своими весьма разнообразными обязанностями. Ведь хозвзвод занимался не только тем, что обеспечивал отряд всем необходимым. Это было настоящее боевое подразделение, постоянно участвующее в стычках с врагами и, кроме того, проводившее разведку.

Так называемые «гитлеровские заготовители» часто совершали налеты на деревни, и хозвзводовцы подстерегали их, забирали у них транспорт, отбирали все награбленное. Большую часть раздавали крестьянам, а часть брали в отряд. Все бойцы хозвзвода стали хорошими агитаторами, так как им больше, чем другим партизанам, приходилось вступать в контакты с местным населением и вести с ним политико-воспитательную работу. У каждого бойца хозвзвода есть своя «особая» специальность: Франц Игнатьевич Наркович — шеф-повар, лейтенант Волков — портной, а о парикмахере Филиппе Ивановиче Куринном нельзя не сказать несколько слов.

…Филипп Куринный буквально был влюблен в свою профессию и заслуженно считался мастером своего дела. В свободное от боев время он раскладывал на пеньке нехитрые «орудия производства» и начинал охотиться за клиентами. Он даже составил расписание и строго следил за тем, чтобы все регулярно стриглись и брились. И горе было тому, кто пытался уклониться от этой процедуры, — непреклонный Куринный гонялся за такими недобросовестными клиентами по всему лагерю, держа в руке сверкающую бритву. Зрелище было достаточно впечатляющее и служило поводом для многих веселых шуток. Я брился ежедневно, а стригся раз в неделю, за это меня Куринный особенно уважал, а на Медведева, который отращивал бороду, сердился и даже обижался. А однажды Филипп устроил настоящий скандал, происшедший по следующему поводу.

В нашей отрядной газете «За Родину» появилось объявление такого содержания:

«Командование отряда объявляет конкурс на самую большую бороду. Срок конкурса — 1 октября 1941 года. Победителю выдается премия — сапоги с гитлеровского генерала».

Прочитав эту заметку, Куринный даже изменился в лице и долго приставал к членам редколлегии с просьбой назвать имя автора (тот благоразумно решил остаться неизвестным), но редколлегия свято хранила тайну. Филипп потребовал дать в следующем номере опровержение и успокоился только тогда, когда командир заверил его, что это не персональный выпад против него, а безобидная шутка и что все по-прежнему будут обязаны бриться и стричься.

Кстати, надо отметить, что такая острая реакция на заметку в газете, как у Куринного, была не в новинку ни мне, ни Медведеву. Газету в отряде любили, считались с мнением «печати» и с нетерпением ожидали выпуска каждого нового номера. Сначала газета выходила на листках, вырванных из блокнота, потом выросла и стала по своим размерам как боевой листок, какие издавались в частях Красной Армии, только наша «За Родину» писалась от руки и даже стала выходить тиражом в… 2 экземпляра!

Условия, в которых находился отряд, не позволяли оформлять вступление в партию так, как обычно. Для того чтобы стать кандидатом партии, достаточно было желающему и тому, кто дает ему рекомендацию, выступить на общем собрании с соответствующим заявлением. Потом, после возвращения в Москву, все эти материалы были оформлены надлежащим образом, утверждены соответствующими партийными инстанциями. Так мы приняли в кандидаты партии больше 25 человек, и все они стали достойными коммунистами.

Как вырос отряд! Сколько новых лиц! Разве можно сравнить эту мощную колонну с небольшим отрядом, вышедшим из «Строителя». Основное наше пополнение — это бойцы и офицеры Красной Армии, попавшие в окружение и пробивающиеся к фронту, а также жители из временно оккупированных врагом местностей.

Запомнился такой курьезный случай. Отряд расположился на ночлег. После трудного перехода все сразу заснули как убитые. Не спали только часовые, да мы с Дмитрием Николаевичем обсуждали план на завтрашний день.

— Товарищ командир, где-то дрова колют! — вдруг раздался громкий шепот, и в шалаш ворвался встревоженный Латушкин. Мы прислушались… Действительно, в ночной тишине было слышно, как кто-то рубил топором.

Надо проверить. Отправили разведку, но никого не нашли, хотя все говорило о том, что совсем недавно рядом были люди. Присоединившиеся к нам накануне четыре человека (среди них — Герой Советского Союза Михаил Иванович Сипович и полковник Сиденко) говорили, что они тоже долго искали наш отряд, прежде чем нашли его. Майор Сипович высказал предположение, что это организованная группа из двенадцати человек, о которой они слышали раньше. И будто бы она тоже ищет наш партизанский отряд.

Необходимо сказать несколько слов о Михаиле Ивановиче Сиповиче.

Звание Героя Советского Союза Михаил Иванович получил в 1940 году за героизм и мужество, проявленные в боях на Карельском перешейке при штурме так называемой линии Маннергейма. Война застала полк Сиповича на западной границе: в первый же день он был отрезан танками противника и попал в окружение. До второй половины июля полк Сиповича вел тяжелые оборонительные бои с противником. Затем пробивался на восток, чтобы перейти линию фронта и соединиться с частями Красной Армии… В нашем отряде Михаил Иванович был назначен командиром группы. В этом немалую роль сыграли его большой военный опыт и ровный, спокойный характер, умение ориентироваться в любой сложной обстановке, а главное, простота и скромность этого человека. Так же легко вошел в наш коллектив и полковник Сиденко…

Как выяснилось позже, Сипович был прав — эти двенадцать искали нас, но, услышав свист и крики, решили, что это фашисты, и ушли. Так играли мы в кошки-мышки, бегая друг за другом, хорошо, что в конце концов они наткнулись на наших разведчиков и те привели их с собой в отряд. Вот и сейчас эта группа идет с нами в общем строю…

Мы прошли еще несколько километров по лесу и расположились на привал. Быстро поставили шалаши, зажгли костры, развесили мокрые портянки, хозвзводовцы под руководством «шеф-повара» Франца Игнатьевича начали хлопотать у котлов, и мы уже предвкушали заслуженный отдых и горячую «болтушку по-казахски», как вдруг раздались орудийные выстрелы, и один за другим возле лагеря начали падать снаряды.

Медведев срочно вызвал к себе капитана Небылова и лейтенанта Цароева и дал им задание пойти в разведку.

— В случае необходимости примите на себя первый удар, — сказал он, — и доложите обстановку.

Небылов и Цароев с группой ушли. Прошло минут сорок. Наконец, разведчики вернулись и сообщили следующее.

«Вражеской артиллерией» оказались восьми- и десятилетние ребятишки из соседней деревни. Они нашли в лесу поврежденный танк, орудие которого было в полной исправности, и начали стрелять из него. Снарядов было много, и обстрел продолжался целый час, пока его не прекратили наши разведчики. Правда, во избежание неприятностей малолетние канониры отворачивали головки снарядов, поэтому разрывов не было. Вообще, надо сказать, во время нашего продвижения по лесам часто приходилось слышать где-то вдали, а иногда и совсем близко ружейную и пулеметную стрельбу. Иногда это были гитлеровцы или полицейские, но сплошь и рядом стреляли ребята из ружей, пулеметов и винтовок. Ведь в лесах после прошедших боев оставалось много исправной техники, как фашистской, так и нашей. Стояли танкетки, зенитные и простые пулеметы, валялось много патронов. Нам удалось собрать тысяч двенадцать патронов, что значительно пополнило наш арсенал.

Здесь придется сделать небольшое отступление. В чем мы всегда нуждались, это во взрывчатых материалах. Одним из основных источников были минные поля. Мы находили их и с риском для жизни, так как никто из нас почти не знал саперного дела, извлекали взрывчатку из мин.

Однажды мы узнали, что в одном из населенных пунктов находится гитлеровский склад аммонала. Взрывчатку удалось доставить, но, к сожалению, аммонал оказался слежавшимся и сырым. Сушить его в лесу было негде. И вот пришлось каждый кусочек аммонала — а его привезли около двухсот килограммов — разминать руками, потом раскладывать на плащ-палатках и сушить над кострами. Толком никто не знал, взрывается ли аммонал от огня или нет, поэтому мы страшно рисковали. Аммонал не взрывался, но от него шел такой удушливый запах, что многие отравились, а у тех, кто разрыхлял порошок, распухали руки. Только через несколько суток люди почувствовали себя окончательно здоровыми, но еще долго по желтым, как в перчатках, рукам узнавали «сушильщиков аммонала». Потом, что было особенно приятно, мы взрывали фашистские эшелоны их же собственным аммоналом.