Будешь помнить одно мое имя - Галина Усова

Рядом на аккуратном столбике дощечка: "Здесь производится торговля керосином".- "Бутылок с битым горлом не носи нам",- привычно добавил в уме Павел Сергеевич и грустно улыбнулся. Старая, еще студенческая шутка, придумал кто-то из ребят в коллективной поездке за город. Павел Сергеевич повторял ее, когда видел такое объявление. Этот незатейливый стишок, напоминавший ему студенческую молодость, почему-то неимоверно раздражал ее, а Павел Сергеевич ничего не мог с собой поделать, всякий раз его как будто кто дергал за язык.

Он начал искать, куда бы спрятаться от невыносимой жары. Стена отбрасывала густую длинную тень - пожалуй, даже длиннее и гуще, чем полагалось бы. Или он уже привык ко всему относиться с подозрением. В тени громоздились разбросанные ящики. Он с облегчением вздохнул. Устало опустился на ящик, который оказался приятно теплым. Надо опасаться теплых предметов. Но стоять больше нет никаких сил. "Ерунда,- подумал он, склонив голову на грудь.- Просто солнце нагрело ящики, а тень наползла недавно".

Он оказался в прихожей своей однокомнатной кооперативной квартиры. (Никогда в жизни не было у него однокомнатной кооперативной квартиры. Сначала жили в коммуналке, потом ему дали двухкомнатную в заводском доме, а после переехали в трехкомнатную,- она получила как научный работник высшей категории.) Она обвила руками его шею, ласково ероша волосы - он не помнил у нее такого жеста! -а он нежно прижимал ее к себе за талию.

- Наконец! Виталик, наконец! - прошептала она в самое ухо ему.

"Почему - Виталик? - обожгло его.- Какой Виталик? Селезнев?"

Он легонько отстранил от себя ее голову, глянул в красующееся на стене зеркало в форме блестящего сердца,-никогда прежде не видел он этого зеркала и вместе с тем отлично помнил, как выбирал его в комиссионке. Из сердца в раме самодовольно смотрело чужое холеное лицо этакого парикмахерского красавчика. И прически такой он в жизни не носил, и пошлых, словно наклеенных, усиков. И брюнетом никогда не был. Но что-то неуловимо знакомое промелькнуло в чужой неприятной физиономии.

- Виталик, милый,- снова вздохнула она ему в ухо.

Этот хлыщ в зеркале-Селезнев? Но ведь это он, Павел Сергеевич. Что же он, превратился в Селезнева?

- Я больше к нему не вернусь,- шепнула она.- Ты рад?

- Как... не вернешься? - Это к нему, Павлу Сергеевичу, она не вернется? Еще как вернется! Он хотел с торжеством выразить это вслух, но язык произнес совсем другое: - Разве ты... По-моему, тебе ни к чему сплетни о своей особе!

"Фу, черт,- подумал Павел Сергеевич.- Ну и гад этот Селезнев!"

- Наплевать мне на сплетни! Привыкнут - замолчат! А ты будто и не рад? - Она счастливо засмеялась, у него даже сжалось сердце.- Я устала от двойной жизни. Да и Павел...

Павел Сергеевич вздрогнул. Он действительно сам отпустил ее к этому... Он верно рассчитал. Она всегда будет к нему возвращаться, не найти ей другой такой преданной души. Он отлично понимает, что вся ее тоска по другому мужчине - не что иное, как блажь. Всякая блажь проходит. Это прошло раньше, чем он ожидал. Виталию дали трехгодичную заграничную командировку, и он укатил, кажется, в Австралию, перед отъездом порвав с ней.

Где-то в глубине сознания Павел Сергеевич понимал, что сидит на грязных ящиках, сваленных на задворках продуктового магазина. И помнил, как он простил ее после разрыва с Виталием, уговорил вернуться домой, а то она, фантазерка сумасшедшая, начала ночевать в лаборатории. Он помнил, как она благодарно плакала, когда он почти насильно привел ее домой. Как, приходя с работы, запиралась у себя в комнате, потерянная и чужая. Помнил, как она пригласила Мишу, как он, выдерживая роль радушного хозяина, наливал Мише чай и придвигал коробку с шоколадным набором, а сам разглядывал длинного очкарика и думал: ничего, и этот ненадолго, уж больно молод. Похороводится, выжмет из нее что надо - и живо найдет девчонку помоложе. Он все помнил - и в то же время загадочным образом стоял с ней в прихожей однокомнатной кооперативной квартиры, возле изысканного зеркала сердцевидной формы, и был неотделим от Виталия Петровича.

- Нет, я, конечно, рад,- сказал он в образе Виталия.- Только... Понимаешь, сюда мама иногда заходит. Прибрать там, сготовить что-нибудь, белье взять в стирку.

- Ну и что?-Она не понимала.-Пусть себе приходит. Ты знаешь, я не очень люблю заниматься хозяйством, но охотно помогу твоей маме. Почему-то для тебя мне это не в тягость.

- Зачем? Мама привыкла сама меня обслуживать.

Как бы поделикатнее объяснить ей, что мама вообще не должна ее здесь видеть, как не видела до сих пор ни одной его женщины?

- Ладно,-решил он снисходительно.-Устраивайся. Что-нибудь придумаем.

Он ведь сидит у магазина на ящиках. Теплые ящики.

Мишу ждет, к почте идти. Вместе, потому что опасно. Чтобы не было какой беды. Она уехала на почту рано утром, до катастрофы. Она, может быть, и сейчас там. Начальник патруля ничего просто не знал. Прислонилась к стенке и грезит, грезит весь день, а стенка теплая-теплая... Некому ведь оторвать ее от стенки. Вылить на голову холодной воды, все и пройдет. Он ждет Мишу.

Непонятным образом он опять оказался там, где Павел Сергеевич никогда не бывал. Зато Виталию Петровичу эта отделанная белым кафелем комната хорошо знакома.

В белом халате и в докторской шапочке он сидел за лабораторным столом перед большим микроскопом. Она стояла рядом.

- Ты должен вмешаться! - волновалась она.- Больше некому!

- Что я могу сделать? - Он чуть передвинул предметное стекло.

- Очень многое! Пойми, хотя бы с Бельским поговорить!

- Да, конечно. Я мог бы поговорить. В иной ситуации. Ты забываешь, что о наших с тобой отношениях благодаря твоему старанию известно всему институту. Я ведь тебя предостерегал.

- Виталий, что ты говоришь! Пойми, они хотят закрывать тему! Под предлогом, что мы ошиблись и приняли полученный результат за окончательный. Со мной они не разговаривают.

- В этой ситуации и со мной не станут.

- Но почему?

- Я тебе, кажется, неоднократно объяснял - не надо было афишировать наши отношения.

- Кто же их афишировал? Просто всё постепенно..Все узнали...

- Слишком много узнали. Даже о том, что ты ко мне переехала,усмехнулся он. - Не вижу в этом ничего плохого. Мы свободные люди-зачем прятаться?

- Я всегда говорил, что на всякий случай нужна осторожность. Я был прав. Что теперь скажет мне Бельский, если я приду к нему и попрошу выступить в твою защиту? Не знаешь? А я знаю. А, скажет он, любовницу свою выручаешь. Естественно.

Она побледнела и сжалась, как от удара.

- Я не могу влезать в сомнительные истории,- продолжал он.-Мне предлагают оформляться на Австралию. На три года. Ты же умная женщина, неужели не можешь понять? Мне сейчас особенно важно, чтобы было чисто. Не могу я рисковать.