Голоса исчезают – музыка остается - Владимир Мощенко

Ещё в 1955 году он писал в «Обманной радости»:

Разгремись, му-зы-ка!Отчекань счастье!Я теперь – не зэ-ка!Наше – вам, здрасьте!

Вы-пи-та доза та,сброшена сбруя.Ем и пью досыта.И с княжной сплю я.

Но не ждёт к пирогаммать моя сына.Мне пять лет «по рогам»:стало быть, ссыльный.

Мой кошмар, отвяжись,отмени званье!Не пущаете в жисть?Ну и хрен с вами!

Пришлось мне с вопросом, заданным Грунину, обращаться к его дочери Юлии Юрьевне. Вот что она написала:

Трудную Вы мне задачку задали, дорогой Владимир Николаевич, попробую ответить.

Не всё знаю, мала я была, да и когда выросла, Ю. В. не любил разговоров о своей жизни.

Итак, моя версия: Отец вышел из лагеря в 1955 году, но у него была ещё ссылка на пять лет в Джезказгане (ныне Жезказган), так что он не мог сразу уехать в Россию. Грунину даже с родителями удалось повидаться только через год после освобождения, когда он ездил в Ульяновск в 1956 году (то ли ссылку через год отменили, то ли разрешили съездить в отпуск – точно не знаю). В Джезказгане у отца была работа, семья, комната в коммуналке; он постоянно был на учёте в КГБ. Стоило Грунину где-то опубликовать стихотворение, как в редакцию приходили рекомендации больше не печатать этого автора; это продолжалось десятилетиями. Более одного раза ни в одном журнале или газете невозможно было напечатать ни слова[9].

После коммуналки в 1964 году, перед моим рождением родители перебрались в отдельную двухкомнатную квартиру в сталинской двухэтажке по улице Гагарина в центре города; в этой самой квартире отец и умер. Сейчас там живёт мама (Грунина Анна Павловна).

В 1972 году Грунин попытался перебраться в Россию. Он поехал в родной Ульяновск, стал жить с родителями, устроился на работу архитектором. Грунин проработал в Ульяновске год и уже собирался нас туда перевозить, но ему вежливо предложили уволиться, намекнули, что так было рекомендовано свыше. Вернулся в Джезказган. Снова работал архитектором, потом ушёл в Казхудфонд художником-оформителем, участвовал в разных поэтических конкурсах и художественных выставках. Деревянные скульптуры Грунина побывали и за пределами Джезказгана, это были и республиканские выставки в Казахстане, и московские. Я не помню отца скучающим или бездельничающим, он всегда был чем-то занят. Наша домашняя библиотека до сих пор располагается на стеллажах, которые сделал отец, а раньше почти вся мебель в квартире была самодельная. Он всё время что-то рубил, пилил, строгал, рисовал, печатал на машинке, делал чеканки и макеты, что-то чертил…

В 1979 году родители разошлись, отец переехал в однокомнатную квартиру. Этот развод мы все пережили трудно. Года через полтора сестра Оля привезла свою маленькую дочь в Джезказган (их семья жила в Гагарине Смоленской области), мы пригласили отца в гости; с тех пор отношения снова потеплели, мы опять стали одной семьёй (по крайней мере, я так чувствовала), хотя родители продолжали жить отдельно, но постоянно общались, помогали друг другу.

Грунин по натуре был одиночкой и жаждал свободы. Друзей у него было немного. Лагерные друзья разъехались кто куда. Лучший друг Вадим Попов жил в Москве. Профессор архитектуры Генрих Людвиг, писатель Камил Икрамов – тоже в Москве. Были друзья и в Грузии, и в Прибалтике, и в Германии. А в Джезказгане отец больше всех уважал бывшего лагерника профессора-востоковеда Д. С. Смирнова, который умер ещё в семидесятые годы, но Грунин до самой смерти часто вспоминал его, он как будто не договорил с Дмитрием Сергеевичем и постоянно сокрушался, что такого человека больше нет. У мамы на стене и сейчас висят две картины Дм. Смирнова, подаренные отцу. У отца были приятели по литобъединению «Слиток», творческая интеллигенция Жезказгана, поэтесса Зинаида Чумакова (это благодаря ей удалось издать в Казахстане первые отцовские книжки), редактор Нина Барбутько – именно она взялась еженедельно печатать в газете «Подробности» отцовский роман «Живая собака» и допечатала его до конца, несмотря на возмущённые письма «доброжелателей» и звонки сверху с советом не печатать Грунина, – а ведь на дворе был уже двадцать первый век. Ещё был скульптор Леонард Ядринцев, художники, режиссёр местного театра, сотрудники университета, библиотекари, журналисты… А ещё были женщины, отец был страшно влюбчив, и женщины его тоже любили.

После 86 лет Грунин начал заметно сдавать, он несколько раз ломал то руку, то ногу, он совсем плохо видел. Мы убеждали отца, что им с мамой необходимо съезжаться, но Грунин до последнего продолжал заниматься литературой в своей однокомнатной хрущёвке; он привык к одиночеству и не хотел менять свои привычки. Осенью 2010 года отец пришёл к маме на обед, а обратно уходить уже не стал, он уже и сам понял, что нельзя жить одному. Так что последние три с лишним года отец снова жил в нашей старой квартире на Гагарина, одной из последних улиц, оставшихся не переименованными в казахские названия…

А вслед за этим посланием – ещё одно, коротенькое:

Владимир Николаевич, у меня ко вчерашнему есть добавление. Получила сегодня письмо от Ольги (я ей тоже отправила свои ответы на вопросы, она старше меня и лучше всё это помнит), вот что она пишет: «Юля, ты всё верно описала, только отец поехал в Ульяновск, кажется, в 1971 году. В Ульяновске наш отец работал в институте «Ульяновскгражданпроект», хорошо вписался в тамошний коллектив, печатался в многотиражке Ульяновского автозавода, участвовал в городском литобъединении, до тех пор пока редактору многотиражки не рекомендовали прекратить печатать Грунина, а директору института – уволить его. Ещё можно упомянуть, что оба дома на улице Гагарина, где мы жили (сначала коммуналка, а потом отдельная квартира в соседнем доме), строили заключённые, в том числе отец…»

В подарок Юлия и Ольга прислали мне изданную ими с помощью компьютера брошюру, куда вошли главы из поэмы Юрия Грунина «Фантасмагория бытия». На первых трёх страницах – небольшое предисловие, написанное самим поэтом-художником. Вот отрывок оттуда: «Театр начинается с вешалки, книжка начинается с обложки. В данном случае – с обложки работы автора. Название поэмы вписано в падающий чёрный крест. Падающий крест – это состояние души автора, пришедшего к атеизму. А само название поэмы есть часть жизни автора, испившего эту фантасмагорию бытия. Скупая чёрная графика подчёркивает контрастность содержания поэмы и жизни автора. Поэма автобиографична, этим оправдывается автопортрет на обложке. Бесконтурный мягкий овал головы символизирует хрупкость, эфемерность жизни автора, а гротескно подчёркнутые глубокие морщины – не только борозды возраста, но и следы поисков смысла жизни. В конечном счёте, падающий крест на обложке стремится обрушиться на голову его ниспровергателя». Тут же и взволнованная оценка Дмитрия Быкова: «Ваша новая поэма блистательна – грешно, впрочем, говорить в Ваш адрес какие-то комплименты, и не знаю, нуждаетесь ли Вы в них, когда пишете на таком пределе откровенности и на таком лирическом напряжении. Эта вещь чрезвычайно серьёзная».

Поэму продувает, без всякого сомнения, сквозняк гениальности. Жаль, безмерно жаль, что всё это до сих пор не издано достойным тиражом в книге хорошего, солидного издательства. Надеюсь, читатели не осудят меня за желание поместить здесь начальный отрывок из поэмы, способной тронуть души истинных ценителей поэзии. Итак…

В мире – август, в радости и в горе.День восходом солнца осиян.Предо мною Северное море,надо мною неба океан.

Прошлое перечеркнуть крест-накрест,зачеркнуть крестом всю цепь невзгод?В мире – август, августейший август.Век двадцатый. Сорок пятый год.

С Волгою и родиной в разлуке,на чужом германском берегуя лежу, крестом разбросив руки,обрести покоя не могу.

После плена, после одичаньяждём у моря мнимых перемен.Нас освободили англичане,крест поставив на немецкий плен.

Был я пленным, был я, не забыл я.Никогда б не вспоминать о том…Чайка над волной раскрыла крылья,осеняя мир своим крестом.

Мне бы так вот, вскинув руки в небо,вознестись крестом в родную даль.А ещё – в стихах хотелось мне бывычеканить всю свою печаль.

Будущее пленных, покажись мне!Что грядёт, кому какой исход?Чайка – ввысь, крестом, живинкой жизни.Ну а пленных – в лагерь иль в расход?

Знать бы наперёд, какие мукиумертвят надежд моих росток.Я застыл, крестом раскинув руки.Ноги к морю, к солнцу, на восток.

Жизнь в воспоминаньях пронесётся,прошлого разверзнутся пласты.Впереди меня – над морем солнце.Позади меня стоят кресты.

Оглянусь – не с сожаленьем острым,не с молитвой на пустых устах:вместо тех, кто начал Drang nach Osten,лишь кресты да каски на крестах.

…Вы меня поймите, не осмейте,я юрок-вьюрок из дальних мест —верещу о жизни, не о смерти,лишь в себе самом несу свой крест.

Не погиб меж Сциллой и Харибдой,столько повидав смертей одних!Не поник меж Правдою и Кривдой, —уцелел, чтобы страдать от них.

Ах, война и плен, мой ад кромешный.В море – тишь. Но где же в мире тишь?..Жизнь моя – крест четырёхконечный,мне судьбой навязанный фетиш.

Просто крест – он мой близнец сиамский.Прост как перст, упрям и прям, как пест.Окровавленный дохристианскийкрест – орудье казни, грозный крест.

Символ смерти – или символ веры?Стала чья-то память коротка?…Древний Рим, древнее нашей эры.Рабства гнёт. Восстанье Спартака.

А потом, от Капуи до Рима,вдоль дороги, где в пыли кусты,словно в страшном сне – необозримовстали в строй кресты, кресты, кресты.

На крестах – с обвисшими теламимёртвые распятые рабы…Римские властители, тираны —проклинаю чёрные их лбы!

Нелюди, садисты, изуверы —Зрелища творили из смертей.Крест есть смерть. Причём тут символ веры?Крест был силой тех, кто всех лютей.

…В мире – август. Самолёт, злой символ,четырёхконцовый чёрный крест,дьявольскую смерть над Хиросимойсбросит вниз, сжигая всё окрест…

Я ж, того не зная, в смерть не слягу,крест живой, не разревусь в соплях……Нам – этап, всё ближе к Усольлагу,к танкам, что ворвутся к нам в Степлаг.

Засифонит жисть такую клизму,что – хоть стой, хоть падай, но держись.В унисон комизму-коммунизмустоном пробренчит жестянка-жисть.

…Юрий Васильевич, в чьей душе блуждала иголка боли и памяти (см. строки о симбирском детстве), всё время писал и писал книгу своей жизни, писал всегда, чем бы ни занимался. Он мечтал о большом романе. 29 октября 2000 года он поделился со мной своими планами и, как всегда, сомнениями. Сказал, что ничего не сочиняет, поскольку не умеет сочинять, да и не хочет. Всё у него – «фактография, без вымышленных событий и имён». Себя он величал живой собакой. Почему? Он пояснил: «А „живая собака лучше мёртвого льва“ – это парафраз апофегмы из Ветхого Завета: Книга Екклесиаста, глава 9, стих 4». Для названия сгодится! «В рукописи, – сообщал Ю. В., – в заготовках – вторая, срединная часть романа, самая трудная. И роман ли это – или трилогия? И успею ли? Вот такая история. Вот такая мистерия».