Против часовой стрелки - Елена Катишонок

Гарнитур был недешевым, но ни Ирина, ни отец не торговались: для такой мебели это было бы оскорбительно. На лице профессора отразились облегчение и растерянность одновременно. Было видно, что хозяин любит эту гостиную с широким балконом, тихую тенистую улицу, любит свою — вернее, уже не свою — элегантную мебель, — словом, привычный уют и покой старого дома и города. А все то, что относится к покупке чемоданов, несессеров и прочая, только раздражает, ибо одно дело — путешествие, и совсем другое — репатриация: такая же разница, как между новобрачным и новобранцем.

— Что им там, в Германии этой, медом намазано? — недоумевал отец на обратном пути. — Едут, едут… а на кой?

— Трудно сказать, папаша. Войны боятся, вот и едут, — Коля махнул, подзывая извозчика.

…В Городе действительно что-то менялось. Репатриация, предложенная Гитлером, всколыхнула местных немцев, и первой откликнулась молодежь. Отъезды, впрочем, начались не сразу, ибо старшее поколение оказалось тяжелее на подъем. В самом деле, о каком возврате на землю отцов можно говорить тем, чьи отцы, деды, прадеды и предки оных родились и жили здесь, на этой земле? И не из Бремена ли пришел в незапамятные времена епископ, чтобы основать — и благословить — этот город? Не немецкие ли бюргеры приехали его строить по образу и подобию своих родных городов?

Вот она, ловушка: те — приехали. Посему предлагают возвращаться — этим. Куда? — На родину, оставленную всего около семисот лет назад; извольте радоваться.

Не получалось — или получалось далеко не у всех.

Генеалогическое дерево глубоко проросло корнями в местную землю: попробуй выдери. Кто порешительней, так и делали: выдирали. Бесноватый фюрер не сулил златые горы, а призывал помочь родине, которую повальное большинство этих людей не видело, но призывы звучали на их родном языке, и сердца не могли оставаться равнодушными. Люди оставляли дома, распродавали мебель, дарили — или бросали — посуду и книги. Пустели скамьи в немецких церквях, закрывались немецкие школы, построенные немецкими архитекторами, запирались магазины с немецкими вывесками, и только на кладбищах ничего не менялось: никакая репатриация не затрагивала их обитателей, потому что они были дома.

…Мебель перевезли на следующий день и за неимением места поставили в квартире у родителей — до лучших времен, где она и простояла несколько десятков лет. Лучшие времена ведь никогда не наступают.

…Как причудлива память. Кристен, ее давняя подруга, тоже укладывала чемоданы той осенью, однако вспомнился чужой человек с индюшачьим подбородком и болтавшейся в манжете запонкой. Вспомнился как раз потому, что был прочно забыт. А с Кристен она познакомилась еще в 19-м году у мадам Берг, где обе обучались портновскому искусству. Острый профиль, прямые рассыпчатые волосы, маленький рот и острые плечи — природа выкроила Кристен по очень строгой мерке: ничего лишнего. Мадам Берг относилась к ней более требовательно, чем к другим барышням, и часто заставляла переделывать работу. Ирочка была в группе единственной русской, не сразу понимала объяснения портнихи, и Кристен всегда оказывалась рядом: немецкий язык был ей родной. Не только язык, впрочем: почтенная вдова Берг приходилась ей матерью, однако это не только не афишировалось, но и маскировалось подчеркнутой строгостью обращения.

У дверей мадам Берг Ирочку встречал Костя из Коммерческого училища; за Кристен ухаживал долговязый Герберт, спортивная гордость Немецкой гимназии. Столкнулись в фойе кинотеатра; познакомили кавалеров, а назавтра с удовольствием уплетали шоколад и делились впечатлениями о фильме. Вместе гуляли, катались на лодке, ходили в кино. Вскоре обе заметили, что Герберт смотрит не на экран, а на Ирочку, в то время как второй кавалер неудержимо краснеет всякий раз, когда к нему обращается Кристен. Немка попыталась было обидеться за Герберта, но Ирочка так легко предложила: «Да возьми себе обоих!», что оставалось только расхохотаться.

Кавалеры менялись, а дружба крепла. Первой вышла замуж Кристен, через несколько лет Ира. Видеться стали реже, но всегда радовались встречам, и отчуждения не возникало.

А спустя двадцать лет, когда Коля с отцом грузили так удачно купленную мебель, Ирочка сидела напротив подруги, которая укладывала чемодан. Хотя Кристен давно уже называлась фрау Небельграу, она осталась такой же стройной и узкобедрой, как в девичестве. Детей у них с мужем не было, и может быть, по этой причине Андреас с головой окунулся в политику. Вынырнув, объявил, что, во-первых, Гитлер — гений, призванный осуществить мечту Наполеона, а во-вторых, что долг немцев — вымостить, если понадобится, своими телами дорогу к этой мечте. Мостить нужно было почему-то непременно в Германии, следствием чего явились чемоданы с раззявленными пастями, куда Кристен аккуратными стопками укладывала вещи.»

Еще была встреча в парке в воскресенье. Дети прыгали у фонтана, уворачиваясь от сверкающих брызг, Ирина и Кристен болтали, сидя на скамейке; мужчины курили в тени деревьев. Андреас говорил громко, отчетливо и с явным удовольствием — Коля угрюмо молчал. Потом пили шоколад на террасе ресторана, Андреас все продолжал говорить. Ира вслушивалась, но быстро утомилась. Речь Андреаса походила на сматывание ниток из вялого, безвольного мотка спутанной шерсти. Клубок никак не получался, потому что нитка то и дело застревала в дряблой «восьмерке» пряжи, так что весь моток приходилось встряхивать и выворачивать, но через два-три витка она опять вязла, цеплялась и, наконец, обрывалась, не оставив путеводной нитки, как и мысль оратора, которую поймать было столь же трудно. Повторив в который раз: «Drang nach Osten!» — Андреас взял чашечку с остывшим, неинтересным теперь шоколадом.

— Nach Westen, — негромко поправил Коля и закончил по-русски, — великая Германия находится на западе.

Только поздно вечером, когда дети уснули, она решилась задать вопрос, который мучил отца:

— Зачем они едут, Коля?

И муж ответил с такой готовностью, словно ждал вопроса и сам все время думал о том же:

— Они немцы. А если завтра война?

Он назвал самыми точными, единственно возможными словами страх, поселившийся в сердце, и знать не мог, что те же слова звучат второй год в самой популярной советской песне и поются не только безо всякого страха, но и с напористым, уверенным энтузиазмом:

На земле, в небесах и на мореНаш напев и могуч и суров:Если завтра война,Если завтра в поход,Будь сегодня к походу готов!В целом мире нигде нету силы такой,Чтобы нашу страну сокрушила:С нами Сталин родной, и железной рукойНас к победе ведет Ворошилов!

Правда, боевитая эта мелодия звучала не здесь, а в СССР, за границей. Самые главные политические события тоже совершались за границей, между известными, серьезными странами. Правда, репатриация немцев вплотную касалась их уютной маленькой республики, где немцы жили с незапамятных времен, так что, если завтра война… Но об этом, как уже было сказано, если кто-то и думал, то вслух говорили редко. И, следовательно, совершенно напрасно сжималось сердце от мутного предчувствия; да Коля и сам знал, что напрасно.

Может быть, маленькая республика, которая была известна на весь мир своим сливочным маслом, а на всю себя — ежегодным самозабвенным праздником песни, просто хотела, чтобы все у нее было, как у больших стран; поэтому так много разговоров возникло вокруг этой репатриации. Тем более что праздник песни уже кончился, и счастливые усталые песельники заботливо вешают в шкаф свои национальные костюмы — до следующего года, и дай Бог, чтобы в будущем году на праздник была такая же славная погода, как в этом; только бы не дождь! О войне никто не думает.

Ира тоже думала не о войне, а о Кристен, в то время как та раскладывала пасьянс: вынув сложенное полотенце из большого чемодана, она ровно укладывала его в маленький, а что-то новое, в хрустящей магазинной упаковке, достав из маленького, так же ровно перекладывала в большой. Светлые рассыпчатые волосы то и дело падали ей на глаза и прикрывали распухшее от слез лицо.

— Одержимый, — повторяла Кристен, зябко вздрагивая узкими плечами, — одержимый. Besessen.

Немецкое слово звучало совсем зловеще. Андреас писал небольшие репортажи для местной немецкой газеты, но скромные рамки этого жанра ему наскучили. Он мечтал заявить о себе зажигательными памфлетами и статьями, так необходимыми великой Германии. Дело было за малостью: сочинить их.

Строгая лицом и фигурой, которую корсет стягивал в песочные часы, мадам Берг стала к этому времени бесформенной и рыхлой, как переходившая опара, что сделало ее почти неузнаваемой. Всю оставшуюся энергию тратила на то, чтобы передать свое элегантное, как шкатулка, модное ателье в хорошие руки, да на злые, беспомощные слезы; думать о великой Германии не хватало сил.