Вестник, или Жизнь Даниила Андеева: биографическая повесть в двенадцати частях - Борис Романов

А какова фраза о дядюшке в сценах "В семейном кружке": "Дядюшка летит с самоваром. Оба дружно пыхтят"! Рассказы в картинках мало что говорят о способностях автора к рисованию, но литературный талант несомненен. Он честно описывает свои озорные выходки. Язык точен и ярок: "Я выкомариваю…", "Подшлепник не пролетает мимо", "Но дядюшка помнит свои долги и… я вскрикиваю громким голосом".

Дядюшка — основной герой рассказов. Он и являлся главной фигурой дома, его душой. Вадим вспоминал: "…дядя Филипп по всему складу своего характера был типичнейшим русским интеллигентом, — с гостями, засиживавшимися за полночь, со спорами о революции, Боге и человечестве. Душевная, даже задушевная доброта и нежность соединялись здесь с почти пуританской строгостью и выдержанностью. Огромный кабинет с книжными шкафами и мягкими диванами, с большим, бехштейновским роялем — Филипп Александрович был превосходным пианистом — меньше всего напоминал кабинет доктора. Приемная, находившаяся рядом с кабинетом, после того как расходились больные, превращалась в самую обыкновенную комнату, где по вечерам я готовил уроки. В столовой, отделявшейся от кабинета толстыми суконными занавесками, на стене висел портрет отца, нарисованный им самим. На черном угольном фоне четкий, медальный профиль, голый твердый подбородок — Леонид Андреев того периода, когда он был известен как Джемс Линч, фельетонист московской газеты "Курьер". В доме было много мебели — огромные комоды, гигантские шкафы, этажерки…"

Все, кто бывал в доме Добровых, вспоминал о его хозяине с восхищением. Он был уважаем всеми не только как самоотверженный доктор, но и как замечательно разносторонняя, глубокая личность. Филипп Александрович и создал ту духовную атмосферу, которая воспитала Даниила. Вот что писал о докторе Доброве близкий друг Даниила Андреева, Ивашев — Мусатов:

"Старшим дома Добровых был доктор Филипп Александрович Добров. Он был человеком громадной, редкой и возвышенной культуры и редкой внутренней скромности.

Обычно вечером, часов в 10, Филипп Александрович уходил в свою комнату, — и там ложился на свою кровать, и читал часов до 12 ночи.

Сосредоточенно, вдумчиво и глубокомысленно Филипп Александрович читал книги по вопросам искусства, литературы, философии и истории. Ночная тишина и спокойствие в доме давали Филиппу Александровичу ту внутреннюю собранность и углубленность, которые помогали ему вникать в глубину мысли читаемых книг. В течение

20—25 лет Филипп Александрович все свои вечера проводил за такими чтениями, и понемногу эти его чтения давали ему большой и разнообразный материал, который складывался постепенно в его своеобразное, индивидуальное мировоззрение, глубоко и вдумчиво обоснованное, прочувствованное и значительное, представлявшее собою нечто цельное и единое. Встречаясь с людьми, Филипп Александрович не отказывался вступать с ними в серьезные, этико — философские обмены мыслей, не скрывал своих убеждений, слушал возражения или согласия. Такая беседа была непроизвольной, оба участника не добивались убедить противника в верности своей мысли и в ошибочности мысли ему возражавшего. Это был в полном смысле обмен мыслями и ни в коем случае не споры. И такой, чуждый спора, обмен мыслей, давал и Филиппу Александровичу и беседующему с ним какое-то своеобразное ощущение, что произошло нечто глубокое и важное в жизни того и другого, что трудно объяснить, но что несомненно как-то по — особенному важно и нужно было для внутренней духовной жизни говоривших между собою…

Вот пример одной из бесед Филиппа Александровича с одним из своих посетителей.

Зашел разговор о начале Евангелия от Иоанна. Евангелие от Иоанна было написано по — гречески. Оно начиналось так: "В начале был Логос, и Логос был у Бога, и Бог дал Логос".

Для полного понимания этих слов надо вспомнить, что в Греции понималось под словом Логос. История понятия Логоса была длительной и сложной. Сначала под словом Логос понималось обычное повседневное значение в примитивном смысле того слова, которое употребляется каждодневно. Затем, с развитием греческой философии, значение слова Логос углублялось, постепенно приобретая все более серьезный, чисто — философский смысл. И ко времени написания Иоанном его Евангелия, под словом Логос уже понималось возвышенное понятие высшей мудрости, высшей правды, духовного высшего смысла. Поэтому, чтобы вникнуть по — настоящему в начало Евангелия от Иоанна, надо вместо слова Логос вставить его значение, как оно понималось во время Иоанна. Получим такое выражение для начала Евангелия от

Иоанна: "В начале была мудрость, высшая правда, духовный высший смысл; эта мудрость высшая правда, духовной высший смысл был у Бога; далее эта мудрость, высшая правда, духовный высший смысл стал Богом". После такой замены в начале Евангелия от Иоанна слова Логос его значением получилась величественная, возвышенная, глубокая философская мысль, философски определяющая начало бытия. Трудно представить себе более возвышенное и глубокое выражение для понятия начала бытия, чем эти слова.<…>

В таком понимании беседа посетителя с Филиппом Александровичем принимала все более и более глубокий, философский смысл; и, если и была в начале разговора мало понятной посетителю в силу того, что в беседе возникли такие малознакомые ему понятия, как Логос, как Бог, — то в продолжении беседы посетитель, избегая спора, все более и более вдумывался в новые ему понятия, и невольно обогащал ими свое сознание, и уходил домой уже не тем, каким пришел, а духовно много богаче и глубже…

Можно было бы привести примеры других бесед Филиппа Александровича. Они были об иных предметах, об иных понятиях, — но всегда держались важных областей и приоткрывали перед посетителем нечто духовно новое и ему неизвестное, или мало ему понятное, — и тем обогащали его сознание.

Теперь, когда я вспоминаю мои посещения дома Добровых и мои беседы с Филиппом Александровичем, мне всегда представляется, что я как бы сразу выхожу в какую-то особенную область, в которой куда-то исчезают повседневные заботы и соответствующие мысли и ощущения, и вместо них появляются самые важные в жизни вопросы о величии жизни, о красоте и значительности бытия, о вечности жизни, о высшем назначении жизни, об ее оправдании перед человеческим сознанием, о высшем смысле жизни, — и эти вопросы приобретают огромное значение. Они заслоняют собою все остальное, всю обычную повседневную жизнь, все кажущееся таким важным и интересным, — а вместо них в каком-то особенном освещении и отчетливости ставят вечные вопросы религиозно — этически — философского плана. Я знаю, что я не один именно так воспринимал влияние на меня дома Добровых, но что все, входившие в их дом, именно так как бы погружались в духовную атмосферу их дома"[40].

Благодаря главным образом дядюшке, который в юности хотел стать музыкантом, но по воле отца стал врачом (по семейной традиции старший сын должен был унаследовать профессию), в доме жил

"дух музыки". Этот дух, как бы не сопротивлялся музыкальным урокам племянник, овеял его детство и остался в нем навсегда.

… Над клавишами вижу я седины,Сощуренные добрые глаза.

Играет он — играет он — и звукиСтруящиеся, лёгкие, как свет,Рождают его старческие руки,Знакомые мне с отроческих лет.Впитав неизъяснимое наследство,Среди его мечтательной семьиИграло моё радостное детство,Дни юности прекрасные мои.

Надеждою таинственною полныАккорды озарённые его.Они, как орошающие волны,Касаются до сердца моего.

Все Добровы были очень музыкальны, сестра доктора, Софья Александровна, стала органисткой. По крайней мере, вагнерианство Даниила начиналось под воздействием дядюшкиного. И знаменитые музыканты в доме Добровых бывали, в нем играл Скрябин, пел Шаляпин.

Шура Доброва была уже взрослой, она училась в драматической школе, у нее были свои друзья и подруги — Алла Тарасова, с которой она участвовала в кружке "Зеленое кольцо". Как вспоминала о ней, тогдашней, Ирина Муравьева, — "Шура была очень интересной барышней, с претензиями на оригинальность. Например, чтобы ее лоб казался выше, несколько выбривала волосы надо лбом. Шокировала соседей и родителей тем, что танцевала танго: "Знаете, Шура Доброва танцует т — а–н — г–о…" Тогда считали, что это наполовину неприличный танец"[41]. Красавица Шура, высокая, стройная, с темными косами до колен, актрисой не стала — не могла преодолеть боязнь сцены.

Судя по рисункам Даниила, Добровым вскоре после революции пришлось потесниться, хотя семья была многолюдной. Из девяти комнат у них осталось три, квартира стала коммунальной. Но в тесноте жила вся Москва. Петроградец Чуковский после поездки в столицу заметил, что "в квартирах особый московский запах — от скопления человеческих тел"[42]. Кабинет Филиппа Александровича стал жилой комнатой, хотя рояль стоял на прежнем месте. Комнату, в которой жил Даниил, разделила занавеска. Здесь устроили Ирину Кляйне.