Тельняшка математика - Игорь Дуэль

– Конечно. Можете и «ты» мне говорить. Вы ведь меня на сорок четыре года старше.

– Нет, на ты мне неловко. Может, потом. А пока – Юра, вот и достаточно. Так вот меня страшит, Юра, это отсутствие ниточки в будущее. Детей нам с Мусей, как говорится, Бог не дал. Вроде давно бы пора смириться, но нет, гложет меня это – обидно. За что так судьба обделила? Но тут и другое – нет у меня ученика. Маститый, известный, столп, можно сказать, – а нет ученика. То есть формально есть – бывшие аспиранты, ныне кандидаты, доктора. Но не то, не те. Поучились – и удрали кто куда. А такого, кто бы в моем деле родное ощутил: понимаете, Юра, родное, свое, кровное! кто бы жил этим, словом, был душой родной, как писали в девятнадцатом веке, – такого нет. Ни одного! И тут тоже судьба меня обделила. «Учитель, оставь ученика!» Не учеников – ученика. А его нет. Вернее, не было. А теперь я очень надеюсь, что ученик у меня появился. Понимаете, Юра, понимаете? На вас надеюсь. Поэтому я сегодня не только за вас рад, но и за себя. Робею еще, но радуюсь – эгоистически радуюсь. Может, вы и есть, наконец, эта ниточка в будущее. Ах, как бы мне этого хотелось!

И мы выпили за исполнение самых сокровенных желаний.

Несмотря на все мои протесты, Ренч пошел меня провожать и полчаса мок вместе со мной, пока мы ловили машину. А потом, сунув шоферу деньги, сказал строго:

– Везите его аккуратно. Этот мальчишка совершил открытие. Его голова – государственная ценность. Ясно? Это я вам говорю, профессор Ренч. А Ренч не бросает слов на ветер.

Он наконец отошел от машины, шофер рванул с места, и скоро маленькую фигуру Ренча затянула сетка дождя.

В ту ночь, я, наверное, был самым счастливым человеком на свете.

Сборы в дорогу

Встреча с Геркой стала ярким событием, заставила вспомнить простую истину: несмотря на все неприятности и беды, жизнь продолжается. И пробудился первый интерес к тому, что происходит вокруг, к тому, что ждет меня впереди.

Возвращаясь домой из перегонной конторы, я вдруг заметил, что май вступает в полную силу. Уже лопаются почки на деревьях, по газонам тут и там вылезли желтые кругляши одуванчиков, заливаются птицы. Возникла слабая еще надежда на обновление, на перемену к лучшему.

До этого перегон судов представлялся мне чем-то абстрактным: плывет по речке теплоход, а я смотрю с палубы на убегающие назад луга, перелески, деревни. Более продуктивно мое воображение не могло сработать.

Теперь я сообразил, что и на судне буду окружен людьми, что мне предстоит осваивать матросскую работу, новый быт, новый стиль жизни. И перспектива эта вдруг показалась заманчивой.

Интересное совпадение: когда Ренч назвал меня бульдозером, он не подозревал, что повторил прозвище, которое дала мне много раньше мать. Только смысл она вкладывает совсем иной – на этот агрегат я походил, по ее мнению, душевной неповоротливостью, тугодумством, тяжеловесностью.

Действительно, характер у меня не из приятных. Я больше человек размышлений, нежели поступков. Мгновенные порывы мне несвойственны. С людьми схожусь медленно, в чужой компании чувствуя себя скованно. И хотя все это угнетало меня, хотя я всегда мечтал расстаться со своей «бульдозерностью», ничего не получалось.

Оттого я искренне завидовал людям, способным жить беззаботно, поступать необдуманно, легко настраиваться на чужую волну, быстро заводить дружбы.

Герку я сразу отнес именно к этому типу. Писатели в то время полюбили как раз таких вот веселых, лихих, динамичных парней, свободно и даже артистично играющих собственной жизнью. Я очень хотел, чтобы судьба свела меня с таким. И вот теперь есть Герка – и нам предстоит долгое плавание на одном теплоходе, а мы в первый же день знакомства, можно сказать, подружились.

Я стал размышлять, отчего это получилось, и пришел к выводу, что не такой уж я безнадежный «бульдозер». Вон ведь какой крутой вираж выписал: бросил институт, пошел в матросы. Многие ли решаются на такое? Значит, я тоже лихой малый! Герка оттого и потянулся ко мне, что почувствовал: этот свой в доску.

А теперь мы вместе. О, мы еще рванем! Еще покажем, как умеем весело жить. Мне просто не везло раньше – не попадался такой друг. Все с этих пор пойдет по-иному.

И я подумал, что глупо видеть в моем плавании только нечто вынужденное. Кто знает свою судьбу наперед? Кто знает, что будет открыто мне за эту дорогу? Может, такие духовные обретения, на какие и годы не жалко потратить?

Когда тебе двадцать пять лет, иной раз кажется, что надо только однажды понять, как жить правильно. И если ты с вечера это понял, то можешь проснуться другим человеком, способным все освоенное накануне разумом мгновенно претворить в действительность.

Именно с этим ощущением встал я на следующее утро. Сам себе я уже представлялся бесшабашным матросиком, который только из-за случайных жизненных неурядиц засиделся на берегу, а теперь рвется в долгожданное плавание.

Без четверти восемь, как договорились с Геркой накануне, я стоял на трамвайной остановке в Нагатине. Но Герка опоздал минут на десять, и эти минуты показались мне бесконечно долгими. А вдруг не приедет совсем? Идти одному искать завод, представляться незнакомым людям, что-то объяснять – как это все-таки тягостно.

Наконец, Герка, выпрыгнул из очередного трамвая и, подскочив ко мне, рявкнул:

– Здорово, расхлебай!

Я подумал, что и мне надо изобрести какое-нибудь такое же веселое словечко, но ничего в голову не пришло, поэтому я только завопил «Здорово!» и стукнул его по плечу.

– Чего дерешься? – взвизгнул Герка, потирая ушибленное место.

Я сам не знал, зачем его стукнул, но сказал многозначительно:

– Так!

– А, понятно, – съехидничал Герка, – оморячиваться решил!

Но тут мне подвернулась более выгодная мотивировка:

– В другой раз опаздывать не будешь!

Герка хмыкнул:

– Знаешь, как утром от жены трудно оторваться. Сладкая она у меня! Мед!

Я постарался издать точно такой же, видимо, богатый подтекстом хмык.

– А ты, кстати, женат? – спросил Герка.

– Нет.

– И не был ни разу?

– Нет пока.

– Ну даешь, расхлебай! – восторженно взвизгнул Герка. – Значит, гуляешь направо и налево! Еще бы: такой лось!

Предположение его мне очень не понравилось.

– Ты рассуждаешь слишком физиологично, – сказал я, забыв о том, что переродился в лихого матросика.

Но Герка стоял на своем:

– Знаем мы таких. Глаза голубые-голубые, а в каждом порту незаконные детки.

Я тем временем уже одернул себя за научное высказывание, но продолжать тему все-таки не хотелось, и я торопливо спросил:

– Слушай, а что такое «омик»?

– Увидишь! – ответил Герка небрежно. – «ОМ» значит «Озерный москвич».

Минут пятнадцать проблуждав вдоль причальной линии, мы разыскали свой «омик», симпатичный двухпалубный теплоход. Он был не очень велик, и, по сравнению с гигантскими речными лайнерами, на которых сотни спальных кают и которые ходят в дальние рейсы, выглядел совсем малышом. Зато в семействе речных трамваев, к которому я его причислил, был, наверное, самым большим. Вскоре я уже в точности знал устройство «омика», основные его характеристики: четыре салона на 250 сидячих мест, машина мощностью 300 лошадиных сил, осадка – 180 сантиметров, в корме отсек команды: каюты, камбуз, душевая.

Рядом с нашим «омиком» стоял у причала еще один его собрат, тоже почти готовый – флагман нашего каравана: командовал им караванный капитан. Под его началом по речкам кроме двух «омиков» должны были идти три «мошки» – «МО», что расшифровывалось «Москвич обыкновенный». Это уже были явные речные трамваи, суденышки совсем маленькие, но, как говорили, быстроходные и надежные.

На нашем «омике» из команды оказался только один стармех Жмельков, малорослый лысоватый человек лет сорока пяти с набрякшими красными веками. Ко мне он отнесся безо всякого интереса. Зато с Геркой, прямым своим подчиненным, говорил долго и скучно – о главном двигателе, вспомогачах, электропроводке. Герка от такого разговора присмирел, старался – и, кажется, не без успеха – проявить деловитость и сообразительность, чтобы сразу завоевать расположение начальства. Мы разговаривали со стармехом в пассажирском верхнем салоне. А мимо нас то и дело сновали рабочие-судостроители, которые тянули провода, крепили скамьи, развешивали зеркала, красили внутренние помещения. На «омике» было еще грязно и необжито.

Жмельков сказал, что капитан и старпом на судно уже назначены, что оба они ленинградцы и со дня на день должны появиться, чтобы принять судно и участвовать в ходовых испытаниях.

Сочетание слов «ходовые испытания» мне было, конечно, известно, но звучало так же абстрактно, как названия дальних звезд. И вот теперь оно обретало для меня совершенно конкретный смысл, более того, обозначало ближайшую веху на моем жизненном пути: от их результатов зависела дата нашего отплытия. Я спросил Жмелькова, разрешат ли нам присутствовать на испытаниях. Он посмотрел на меня с удивлением, будто был уверен, что я давно уже исчез, и сказал: