Джейн и Эмма - Джоан Айкен

— Я должна это принять, тетя Хетти?

— О, моя дорогая девочка, что за вопрос? Как тебе только могла прийти в голову мысль не принять такой чудесный продуманный подарок — ведь это именно то, что тебе в первую очередь понадобится в Лондоне. Ты же знаешь, бабушка и я будем больше всего на свете ждать весточек от тебя и хотели бы их получать так часто, как это будет возможно — желательно, конечно, каждый день. Ах, если бы не почтовые расходы… Вероятно, это набор маленькой Эммы, тот самый, который, как говорила миссис Годдард, был прислан ей в прошлом году кузенами мистера Вудхауса из Кента; однако (и кто бы мог упрекнуть ее за это?) Эмма всегда предпочитала пользоваться письменными принадлежностями своей дорогой мамочки, упокой Господи ее душу. Так говорила миссис Годдард. Но это действительно исключительно удобная и полезная вещь, снабженная всем, что только может понадобиться, и мы должны сознавать, какую доброту проявила Эмма, вспомнив о тебе, особенно поскольку вы двое так и не смогли… Поэтому лучшее, что ты можешь сделать, дорогая, — это сесть и написать дорогой Эмме записку с выражением благодарности.

Джейн села, как ей было велено, и написала:

«Дорогая Эмма, большое тебе спасибо за набор для письма. Это именно то, что мне нужно». Потом она несколько секунд подумала, задумчиво покусывая кончик ручки, и приписала: «Он будет напоминать мне о Хартфилде».

— Очень хорошо, моя дорогая, — сказала довольная тетя Хетти. — Ты сделала то, что должно. Сложи и отдай записку Патти, и она отнесет ее, когда пойдет за хлебом к миссис Уоллис.

— А я не должна отнести ее сама, тетя Хетти? — спросила Джейн. — Буду рада, ты знаешь, ведь я провела весь день дома за шитьем, и еще мне хочется попрощаться со всеми нашими добрыми соседями.

— Правильно, малышка, так действительно будет лучше, и ты покажешь всем, как добра и внимательна. Тебе следует зайти в дом викария, и к миссис Годдард, и к Перри, только оденься потеплее. Осенью вечера уже прохладные.

Получив разрешение, Джейн выбежала на мощенную булыжниками улицу, на которой она прожила всю жизнь: улицу простых скромных маленьких домишек, кирпичных и каменных, крытых черепицей и соломой, которые она знала почти так же хорошо, как свой собственный дом. Здесь живет миссис Форд, там старый Джон Кроу, чуть дальше обитает семейство Отуэй, а напротив — семья Перри. Тут Джон Сондерс, кузнец, выдул своими мехами яркий сноп искр, и Джейн несколько минут постояла, наблюдая за его работой, рядом со спокойной терпеливой лошадью — так она делала всегда. Иногда здесь можно было встретить мистера Найтли, который, подковав лошадь, обменивался новостями с кем-нибудь из соседей, но сегодня его не было. На другой стороне улицы в окне маячила миссис Уоллис, продававшая имбирные коврижки и булочки по полпенса.

Завершив обязательные визиты, Джейн пошла туда, где дома кончались и начинались поля, — к дороге на Донуэлл.

Она задумчиво смотрела перед собой. Каждая живая изгородь, каждые ворота, каждая лужа и каждое подстриженное дерево занимали свое место в ее личной истории. Яблоки в саду викария висели красные и налитые, их уже пора было срывать. «Я не увижу, как их сорвут, — подумала Джейн. — Я должна уехать, я должна покинуть это место, но почему? Я же ни в чем не виновата. Мне здесь очень нравится, отъезд разобьет мне сердце. В Лондоне меня будут окружать только незнакомые лица».

Она еще немного помедлила, но в конце концов повернулась и пошла обратно по безмолвной дороге. Из труб поднимался голубоватый дымок. Жители деревни были в своих домах. Готовили ужин.

Джейн проскользнула через выцветшую синюю дверь в высокой кирпичной стене, которая защищала обширные угодья Хартфилда от любопытных взоров. И тихо прошла, как делала это уже много раз, по тропинке, вьющейся между кустов лавра. Как обычно, боковая дверь была не заперта, и она смогла пройти в музыкальную комнату, не встретив никого из домочадцев.

Сидя за старым пианино, она на минуту опустила голову на клавиатуру, покрытую поблекшей коричневой бархатной салфеткой, потом подняла ее, открыв пожелтевшие клавиши, и начала тихо играть. Этим вечером она не бралась за классику или концертные пьесы, а стала наигрывать приятную мелодию, которую услышала от мистера Найтли, когда училась ездить верхом.

«Дом, милый дом…»

Она успела взять лишь несколько нот, когда дверь тихо открылась и на пороге появилась экономка миссис Хилл.

— О, мисс Джейн, дорогая… Это правда, что вы завтра уезжаете в Лондон?

— Да, миссис Хилл. Я просто хотела попрощаться… со старым пианино. И передать эту записку для Эммы. И поблагодарить вас, — сказала Джейн, чувствуя, как сжалось горло, — за все кусочки торта, которые вы приносили для меня в эту комнату.

— Что вы, мисс Джейн! Для нас всех было таким удовольствием слушать, как вы играете. А когда я вспоминаю, как бедная миссис наслаждалась вашей игрой… — Экономка вытерла повлажневшие глаза фартуком. — Сэрла и Джеймс просили меня попрощаться с вами и передать пожелания всего наилучшего в Лондоне. Я уверена, у вас все будет хорошо, мисс, хотя бы потому, что вы так чудесно играете; думаю, даже его величество получил бы огромное наслаждение, если бы имел возможность вас послушать…

— О, миссис Хилл, боюсь, все совсем не так. Вы слишком добры ко мне. Знаете, мне жаль — очень-очень жаль покидать Хайбери, и тетю, и бабушку…

— Ничего не бойтесь, мисс, мы позаботимся о том, чтобы у них все было в порядке; хозяин — добрая душа, он не забудет о них, можете не сомневаться. И я тоже. Я прослежу, чтобы Джеймс заходил к ним каждые два-три дня.

— Большое спасибо вам, миссис Хилл. Вот записка для Эммы…

— Сэрла передаст ей. — Экономка взяла бумагу и осуждающе поджала губы. — Вот уж кто важничает, всегда ходит задрав нос. Слишком много о себе воображает! Можно подумать… Как жаль, что ее мать умерла. Она была такой доброй женщиной, бедная миссис Вудхаус. Никакой заносчивости! Она была настоящей леди. И никогда не забывала о своих обязанностях. Чего нельзя сказать… впрочем, не важно. Мой рот всегда на замке.

Поскольку, несмотря на это заявление, рот миссис Хилл на замке не был, Джейн поспешила уйти и выбежала на улицу в сгущающиеся сумерки.

К ее удивлению — и немалой досаде, — подходя к зарослям кустарника, она встретила Эмму, которая, она была уверена, в это время должна была сидеть дома и готовиться к ужину — его в этом семействе подавали намного раньше, чем у соседей. Эмма сидела на скамейке под толстым кедром, но увидев приближающуюся Джейн, встала.

— Ах, это ты, Эмма, — пробормотала изрядно смущенная Джейн. — Я пришла… то есть… я принесла записку… с благодарностью за набор для письма… это было так мило с твоей стороны…

Эмма тоже казалась смущенной. Несколько секунд она стояла молча, застыв в напряженной позе, потом чопорно проговорила:

— Это ерунда. Я пользуюсь маминым, ты же знаешь, он мне больше нравится. А Изабелле мистер Джон Найтли подарил собственный набор для письма, очень красивый, из орехового дерева. Так что этот никому не нужен… Ну, значит, ты все-таки уезжаешь в Лондон? — Тон Эммы стал легким, как будто эта перспектива ее немало порадовала. — Ты довольна?

— Довольна? — удивленно переспросила Джейн. — Конечно, нет! Чему же здесь радоваться? Мне жаль — очень жаль покидать Хайбери, мой дом, тетю Хетти, бабушку.

— Но ты ведь живешь в маленьких темных комнатах, так заставленных мебелью, что там даже трудно ходить, и твоя бабушка совсем старая, а тетя Хетти все время болтает — она сама так говорила. Как же ты это выносишь?

— Извини, — проговорила Джейн, судорожно вздохнув. — Мне надо идти домой. Меня ждут. Миссис Коул придет на чай, чтобы попрощаться со мной.

— Миссис Коул? Но подожди! Прошу тебя, подожди минуту! — воскликнула Эмма. — Я должна тебе кое-что сказать.

Джейн послушно остановилась, но, ничего не дождавшись, повторила:

— Тетя Хетти будет волноваться. Мне надо идти, Эмма.

Эмма еще некоторое время колебалась, потом быстро выпалила:

— Это платье выглядит на тебе лучше, чем на мне. Оно стало симпатичнее, когда убрали бисер. Но я не думаю, что такие платья из такой ткани можно носить в Лондоне. Из кашемира будет лучше.

— Я не знаю… Полагаю, те люди — Кэмпбеллы — скажут мне, в чем можно ходить… прощай, — скороговоркой проговорила Джейн и побежала по дорожке, оставив Эмму в одиночестве под кедром.

Выйдя через дверь в стене, Джейн замедлила шаги и задумалась о тех нескольких словах, которыми обменялась с Эммой, и о том, что сказала миссис Хилл. «Нет, — решила она, — я не согласна с тем, что Эмма важничает. И вовсе она не много о себе воображает. Просто ей очень трудно угодить, когда речь идет о других людях. Ей все очень быстро надоедает».

Она вспомнила слова Эммы: «Ты уезжаешь в Лондон? Ты довольна?»