Возвращение в Терпилов - Михаил Борисович Поляков

куклу «Синди» – глянцево-розовое существо, утопающее в синих шифоновых волнах. Она стала просить купить эту куклу, у меня же не хватило денег. Света от обиды расплакалась и отказалась идти, так что мне пришлось взять девочку на руки и вынести из магазина. Это ничтожное событие стало главным камнем преткновения в наших с женой отношениях. Все мучительные две недели, когда умирала Света, наши страдания, волнения и переживания странным образом слились на этом ничтожном факте подобно тому как солнечные лучи, пройдя через стекло лупы, объединяются в жалящий сгусток света. Не проходило дня после похорон, чтобы Рита не вспомнила об этой проклятой кукле. Она упрекала меня в чёрствости, в жадности, строила на этой истории целые многоэтажные теории, подтверждающие чуть ли ни то, что именно из-за меня заболел ребёнок. Я оправдывался как мог, выдумывая многочисленные оправдания. В один день говорил, что не купил куклу потому, что игрушки той марки опасны для детей из-за химических красок, в другой рассказывал об опасении, что девочка разобьёт фарфоровое чудище и поранится осколками, в третий выдумывал полудетективную историю со ждущим товарищем, опоздавшим автобусом и глючным банкоматом. Эти ссоры, наконец, начали преследовать меня настойчивых кошмарах, от которых я не могу отделаться и ныне.

Первое время я не понимал Риту, не понимал зачем ей нужны эти бесконечные скандалы, зачем она мучает себя и меня. Но, наконец, осознал, что жена попросту ищет причину уйти. Порвать со старой жизнью, оставив в прошлом всё: мёртвого ребёнка, мужа-неудачника, весь наш постылый, скомканный быт, в котором холодно и неуютно, у которого, как у увядшего цветка, нет будущего.

В последнее время она часто говорила фразу «я больше не могу». Ей заканчивались все наши ссоры и конфликты, случавшиеся в последнее время каждый день. Я и сейчас вижу её, роняющую эту фразу – высокую, тонкую, с нервно заострившимися чертами лица, с опущенными плечами… Этими же словами начиналась и короткая прощальная записка, которую я обнаружил однажды вечером на кухонном столе…

Редкий алкоголик может вспомнить момент, когда запил по‑настоящему. Не могу и я. Та часть моей жизни прошла незаметно, как сон, как бред, оставив по себе обрывочные воспоминания. Помню, что на какой‑то редакционной вечеринке я слишком увлёкся коктейлями, чего раньше никогда не бывало, и для меня пришлось вызывать такси. Помню вечер на даче у знакомого, где я спьяну подрался с одним из гостей – полным узбеком с широким рваным шрамом, отчётливо розовевшим на его смуглой щеке. Помню какие‑то бары и клубы, новых знакомых, то появлявшихся, то исчезавших, бессмысленные плаксивые разговоры, за которые было стыдно утром, шумные, ничем не мотивированные скандалы. Помню ещё, что однажды очень удивился, впервые обнаружив у себя на кухне целую батарею пустых водочных бутылок… Сначала друзья из деликатности обходили вопрос о моей зависимости, ожидая, что я разберусь с ней сам. Потом пытались помочь, невзначай предлагая телефоны наркологов и психологов. Наконец, со мной устали возиться, и, махнув рукой, вычеркнули из списков контактов…

Вниз с горы покатилась и карьера. Из‑за запоев я проваливал одно задание за другим, и, в конце концов, из престижного отдела расследований дошёл до службы новостей, работа в которой традиционно считается уделом молодёжи, ещё не определившейся в профессии, и неудачников, ни на что, кроме написания коротеньких заметок о происшествиях, не годных. Я оказался на ментальном кладбище слонов, в склепе для журналистов, вышедших в тираж. Но даже и на несложной хроникёрской службе продержался недолго и был, наконец, определён на самое унизительное и скучное занятие – составлять телепрограмму для пятничного выпуска.

От увольнения и, может быть, окончательной деградации, меня отделял один пьяный прогул, один скандал, устроенный с похмелья.

И этот срыв произошёл: как-то я принял на грудь в кабинете, посреди рабочего дня, и в коридоре столкнулся с Володей Шаховским – редактором моего отдела. Вообще-то Володя – отличный парень, много раз выручавший меня из беды. Однако, увидев меня пьяным на этот раз, он взбесился. Наговорил грубостей, потребовал отчёта о работе, пообещал чуть ли ни поставить вопрос обо мне перед главным редактором. Мне бы стерпеть, как уже бывало, а потом по-тихому извиниться, но то был день годовщины со смерти Светы, мои мысли вертелись вокруг ушедшей дочери, и вторжение в мир горьких воспоминаний пошлой казённой действительности до бешенства возмутило меня. Мы разругались. В пылу ссоры Володя назвал меня неудачником и профессиональным трупом, заявил, что мне не место в журналистике. Я же (и откуда во мне взялось это молодечество?) ответил ему, что при желании засыплю газету сенсациями. Разъярённый Шаховской дал пять недель на выполнение этого щедрого обещания. С условием что если ничего не выйдет, я положу заявление на стол.

Эта глупая полудетская ссора имела неожиданное последствие: она заставила меня по-новому взглянуть на собственное положение. Придя тем вечером домой, я долго лежал без сна на нерасправленной кровати, кожей чувствуя сгущающиеся, словно съедающие пространство московские сумерки. Такой была и моя жизнь – и она в последние годы сгущалась, скукоживалась под холодным гнётом отчаяния. Что же мне делать? – рассуждал я, ворочаясь на холодном одеяле. – Извиниться? Попроситься обратно? Володя, конечно, простит, и я как прежде смогу ходить на работу. А после неё – запираться в душной квартире и тихо сжигать себя алкоголем. Нет, что угодно, но не эта постылая, сырая жизнь! Надо было вырываться из отвратительного существования, на которое обрекло меня горе. И требование Володи – прекрасный к тому повод. Получится принести Шаховскому сенсацию – отлично, моё будущее обеспечено. Не получится – я вырвусь из кошмара, которым стала моя жизнь, иным способом. Признаюсь, это решение дало мне некоторое облегчение, словно освободило от тяжёлого груза, который я нёс всё время после смерти дочери…

В тот же вечер я выбросил из дома все бутылки и прибрал в квартире так, чтобы не сохранилось никакого напоминания о спиртном. Затем купил в хозяйственном толстую верёвку и сделав петлю, положил перед собой на столе, чтобы ни на секунду не забывать о принятом решении. На работе я отказался от любого примирения с Шаховским (тот, впрочем, делал только очень робкие попытки), и все силы сосредоточил на поиске тем, подъёме старых контактов, изучении новостной повестки. Первые две недели невероятно взбодрили меня – кажется, в таком темпе я не работал с юности. Однако, они же в итоге и разочаровали – за всё время ни одного значимого информационного повода, ни одного намёка на интересное расследование… Я всё явственнее ощущал, что