Гонец московский - Владислав Русанов

– Что ты орешь, как корова недоенная? – сквозь зубы бросил сидящий у костра. – Всю округу созвать сюда хочешь?

– А! Вот ты где! – Глухо стукнули о землю подошвы сапог. – Сейчас, подпругу отпущу… Тут есть где привязать?

– Где хочешь, там и вяжи, – неприязненно отозвался сидящий.

– Ты добрый, как я погляжу…

После недолгой возни в темноте к костру вышел крепкий мужчина. Поискал глазами – на что бы присесть? Не нашел. Сел на корточки. Скривился, устраиваясь поудобнее:

– Здоров будь, Кара-Кончар.

– И тебе не хворать, Пантелеймон.

– Я гляжу, ты совсем обтатарился.

– Тебе какое дело?

– Злой ты.

– Какой есть. Ты зачем приехал? Поболтать?

– Ну… – замялся Пантелеймон. – Ты же сам велел…

– Правильно. Я велел. Потому что я тебе плачу́, Пантюха.

Десятник сник, опустил плечи:

– Все верно, Кара-Кончар… Тьфу! Ну и имечко ты себе подобрал.

– Тебе какое дело?

– Вот. Опять. А про тебя, замежду прочим, боярин Акинф вспоминал давеча…

– Тьфу, жирная свинья! Ужо я б ему язык поганый отрезал!

– Ему необязательно. – Пантелеймон сплюнул рядом с костром. – Сынка его, Семку, можешь прищучить. Очень даже запросто.

– Да? – Человек в чопкуте оскалился. – Семку… – повторил он, будто пробуя замысел на вкус. – А ведь это даже лучше будет… Это, пожалуй, больнее по Акинфу ударит.

– То-то и оно. Бери своих баатуров[26] и давай на закат.

– Э! Погоди! Быстрый какой. Почему я бежать должен, будто плохого кумыса опился? С какой радости? Что мне нойон Ялвач скажет? Небось по головке не погладит…

– А ты никак боишься нойона своего?! – делано всплеснул ладонями Пантелеймон. – Нет, правда, Кара-Кончар? Боишься? Бои…

Десятник замер на полуслове, когда холодное острие клинка коснулось его кадыка. Застыл, боясь вдохнуть. И только навязчивая мысль билась в голове:

«Зачем я его дразнил? Теперь прирежет и воронам скормит…»

Он уже ощущал, как тоненькая горячая струйка стекает за пазуху.

– Запомни раз и навсегда, пес, – чеканя каждое слово, проговорил Кара-Кончар. – Не смей меня попрекать. Ничем и никогда. Я нойона не боюсь. Это вы князю Мишке зад лижете за кусок черствого хлеба. Я служу Ялвач-нойону потому, что мне нравится. И нужен он мне. До поры. А как соберу вокруг себя преданных молодцев – сам нойоном стану. И Ялвач мне тогда не указ будет. А пока нужно с оглядкой жить. Уразумел, пес?

Пантелеймон побоялся кивнуть. Просто моргнул в знак согласия. Мелькнула мыслишка: а что будет, если не заметит баатур? Но тот заметил. Знать, видел в темноте, как кошка. Помедлил, но меч-мэсэ[27] убрал.

– И не зли меня больше…

Десятник судорожно втягивал воздух, ощупывая горло. Он всегда поражался этому человеку. Никто в дружине тверского князя не мог ему противостоять. Ни с оружием, ни с голыми руками. И вряд ли во всей Золотой Орде нашелся бы кто-то, умеющий драться лучше. Не человек, а смерть ходячая. Быстрая, безжалостная, расчетливая… А ведь он правду говорит, открыт, как на исповеди. Терпит Ялвач-нойона, а сам спит и видит, как бы на его место вскочить. И вскочит, когда поймет, что миг удачный. Запрыгнет, как волк на холку степному коню, и…

– Прости меня, Кара-Кончар, – хрипло проговорил Пантелеймон. – Язык мой глупый раньше меня говорит. Я только подумать успел, а он уже ляпнул.

– Может, тебе отрезать его? – прошипел человек с мечом.

– Что ты! Не надо. Мне с ним привычнее… Да и тебе выгодно, чтобы твой послух мог тебе передать, что разузнал.

Кара-Кончар расхохотался сухим, злым смехом.

– Ладно! Живи, чушка[28]! Живи… – и вдруг оборвал смех. – Надоел ты мне. Рассказывай, с чем пожаловал, и пошел прочь…

Пантелеймон заговорил сипло, будто пережимал себе горло ладонью.

– Князь Михайло Ярославич поход собирает…

– Против Даниловичей? – со смешком прервал его Кара-Кончар.

– Нет. Не войско, а поход. Малый отряд – два десятка дружинников. В далекие западные земли. За Смоленск и за Туров. За Люблин и Сандомир. Аж в Силезию, где немцы живут, которые по-нашему ни бельмеса не понимают.

Тверич многозначительно замолчал, очевидно ожидая вопросов, но его собеседник не спешил. Ждал ровно столько, сколько понадобилось десятнику, чтобы сообразить: никто его уговаривать не будет. Предательство – дело добровольное.

– А все потому, – продолжил Пантюха как ни в чем не бывало, – что перехватил он лазутчиков из далекой страны франкской. Те лазутчики рассказали: мол, везут тамошние витязи сокровища несметные. Везут простым обозом. С малой охраной.

– Глупости какие, – буркнул Кара-Кончар. – У них что, заботы другой нет? Витязи сражаться должны, а не сокровища возить туда-сюда. Да еще по чужим землям…

– А они и сражались раньше. Это рыцари Христового воинства. Так они себя называют. А в Польском королевстве их зовут крыжаками[29].

– Знаю. Белый плащ, черный крест.

– А вот и не угадал! – осклабился Пантелеймон. – Белый плащ, но красный крест. «Чернокрестных» тевтонов князь Лександра бил. А эти на дальних южных землях сражались с басурманами – маврами да сарацинами. Аль ты не знал?

Кара-Кончар повел плечами, словно намереваясь броситься на собеседника. И тверич сглотнул слюну, которая вдруг стала тягучей и горькой. Можно ли забывать, как молодой боец не любит, когда ему напоминают, что он – темная деревенщина.

– Извини меня, Кара-Кончар, Христа ради…

– Когда-нибудь я все-таки отрежу тебе язык, – мрачно пообещал мечник. – Говори дальше.

– Так вот! – теперь Пантелеймон выбрасывал слова часто, будто бы хотел побыстрее закончить неприятное дело. – Эти крыжаки сражались на юге. Награбили добра всякого – прорву целую. И золота, и серебра, и ковров дорогих, и тканей шелковых… Такие богатые стали – прям на загляденье. Даже их король франкский позавидовал. Позавидовал и решил их извести. А сокровища, что крыжаки привезли из походов, себе подгрести. А что? По-легкому и без трудов особых… Только их главный… магистрою они его кличут… или магистерой… тоже не лыком шит оказался. Прослышал, что король ограбить их возжелал, и бегом-бегом все сокровища отправил. От греха, как говорится, подальше…

– Не может быть, – вновь прервал его Кара-Кончар. – Если король не дурак, он обоз выследит и отберет. Ему даже проще так будет, чем искать. Нужно было зарывать богатство.

– Где богатство зарыто, под пытками вызнать легко, – возразил тверич.

– А про обоз?

– Магистра об этом подумал. Он не один обоз отправил, а много. И морем, и сушей. И на север, и на юг. И на закат солнца, и на восход. Никто из охранников не знает, куда другие поехали или поплыли. Только о своем задании им ведомо.

– Да? Ну ладно… Поверю. Дальше-то что?

– А что дальше? Князь Михайло задумал перехватить обоз. Около Вроцлава. Акинф рвался самолично отправиться, да князь-батюшко, – Пантелеймон хмыкнул, – не отпустил. Сказал, что здесь он ему нужнее будет. Нам Семен свет Акинфович за старшего дан.

– Нам?

– А я не говорил? Я в том отряде десятником иду.

– Десятником, говоришь? – Кара-Кончар задумался. – Ладно. Ты сказал. Я услышал. Ступай теперь.

– Что, и не скажешь ничего?

– Все сказал уже. Довольно.

– Что ждать-то мне?

– А ничего не жди. Служи князю-батюшке. Слушайся Семку, Акинфова сына…

– Так ты…

– Ступай, сказал! – В голосе мечника прорезался нешуточный гнев.

– Все, все! Иду! – Пантелеймон вскочил. Охнул – ноги затекли. – Все. Прощавай, Кара-Кончар.

– Прощавай, чушка-Пантюха, – рыкнул в ответ баатур.

Уже запрыгнув на коня, тверич крикнул в полный голос:

– Боярин Акинф к Горазду-отшельнику ездил. Нового ученика просил в помощь! Семку охранять!

– И что?! – вскинулся татарский воин.

– А ничего! Не скажу! Сам думай! Прощавай, Федотка!

Пантелеймон ударил пятками в гулко отозвавшиеся конские бока.

Топот копыт пронесся над перелеском и стих вдалеке.

Баатур рывком поднялся. Несколькими ударами разметал угли костра. Свистнул. Позвал:

– Цаган-аман[30]!

Жеребец с тихим ржанием подбежал к хозяину. Ткнулся мордой в плечо.

Человек похлопал скакуна по шее, подтянул подпругу:

– Вперед!

Конь сорвался с места вскачь. Держась за луку, Кара-Кончар сделал несколько шагов рядом с животным, а потом сильно оттолкнулся ногами и взлетел в седло.

– Ай-йа-а-а-а-а!!! – пронзительный клич прорезал тишину.

Черные крылья ночи сомкнулись за плечами всадника.

Желтень 6815 года от Сотворения мира

Москва, Русь

Проснувшись рано утром – по-другому он уже не мог, Никита попрощался с гостеприимными хозяевами и собирался было уйти, да куда там! Кожемяка Прохор наотрез отказался отпускать парня, не покормив напоследок, а дед Илья упорно предлагал выпить на дорожку медовухи. А когда Нютка и жена Прохора – дородная, пышущая здоровьем баба по имени Лукерья – набросились на старого с упреками, обиделся, насупился и потребовал, чтобы кто-нибудь проводил Никиту до Свято-Даниловского монастыря.