У цыганок - Элиаде Мирча

Она повернулась и исчезла в коридоре.

- Вы уж извините ее за эту сцену. - Юноша криво улыбнулся. - Она третья жена моего отца. На ее плечи легли все ошибки его предшествующих женитьб. Пять мальчиков и девочка.

Гаврилеску взволнованно обмахивался шляпой.

- Сожалею, - начал он. - Искренне сожалею. Я не хотел огорчить ее. Что и говорить, час весьма неподходящий. Обеденный час. Но понимаете, завтра утром у меня урок на Спиро-вой Горе. Портфель мне нужен. Там этюды Черни, вторая и третья тетради. Там мои партитуры, мои собственные интерпретации записаны на полях. Поэтому я всегда ношу портфель с собой.

Юноша смотрел на него с улыбкой.

- Мне кажется, вы меня не поняли, - прервал он Гаврилеску. - Я уже объяснял вам, что здесь живем мы, семья Джорджеску. Живем четыре года.

- Не может быть! - воскликнул Гаврилеску. - Я был здесь всего несколько часов назад, давал урок Отилии с девяти до трех. Потом беседовал с госпожой Войтинович.

- На улице Поповн, восемнадцать, на втором этаже? - удивленно переспросил юноша и весело улыбнулся.

- Вот именно. Я прекрасно знаю этот дом. -Могу сказать вам, где стоит рояль. Доведу вас туда с закрытыми глазами. Он в гостиной у окна.

- У нас нет рояля, - сказал юноша. - Поднимитесь этажом выше. Хотя могу вас заверить, что на третьем этаже Отилия тоже не живет. Там живет семья капитана Замфира. Поднимитесь на четвертый. Мне очень жаль, - прибавил он, видя, что Гаврилеску слушает его испуганно, все быстрее обмахиваясь шляпой. - Я был бы очень рад, если бы эта семья Отилии жила в нашем доме...

Гаврилеску глядел на него в нерешительности.

- Благодарю вас, - сказал он, помолчав. - Попытаю счастья на четвертом этаже, хотя даю вам слово, что сегодня еще в начале четвертого был здесь. Он показал на коридор.

Подниматься вверх было трудно. На четвертом этаже он долго утирал лицо платком, прежде чем позвонить. Кто-то засеменил по коридору, дверь отворилась, перед ним стоял мальчик лет пяти-шести.

- Ах, - воскликнул Гаврилеску, - боюсь, что я ошибся. Мне нужна госпожа Войтинович...

В дверях появилась улыбающаяся молодая женщина:

- Госпожа Войтинович жила на втором этаже, но больше не живет, она уехала в провинцию.

- И давно?

- О да, давненько. Осенью будет уж восемь лет. Сразу после свадьбы Отилии.

Гаврилеску потер лоб, посмотрел на женщину и улыбнулся со всей возможной кротостью.

- Полагаю, вы что-то перепутали. Я говорю об Отилии Панделе, внучке госпожи Войтинович, она учится в шестом классе лицея.

- Я обеих хорошо знала, - произнесла женщина. - Когда мы сюда переехали, Отилия только что обручилась, знаете, вначале была эта история с майором. Госпожа Войтинович не давала своего согласия на брак и была права: слишком велика была разница в возрасте. Отилия была дитя, ей не исполнилось и девятнадцати лет. К счастью, она встретила Фрынку, инженера Фрынку, - не может быть, чтобы вы о нем не слышали.

- Инженер Фрынку? - повторил Гаврилеску. - Фрынку?

- Да, изобретатель. В газетах писали...

- Изобретатель Фрынку, - мечтательно повторил Гаврилеску. Любопытно...

Он протянул руку, погладил по голове мальчика и, слегка поклонившись, сказал:

- Прошу прощения. Видно, я перепутал этаж.

Юноша ждал его внизу; он курил у двери своей квартиры.

- Выяснили что-нибудь?

- Госпожа, живущая наверху, полагает, что Отилия вышла замуж, но, уверяю вас, это ошибка. Отилии нет и семнадцати, она учится в шестом классе лицея. Я разговаривал с госпожой Войтинович, мы обсуждали самые разные темы, но она ни словом не обмолвилась...

- Любопытно...

- Даже весьма, - осмелев, сказал Гаври-леску. - Потому я и говорю вам, что ничему не верю. Даю вам честное слово. Но в конце концов, зачем настаивать? В сущности, это недоразумение... Приду еще раз завтра утром...

И, попрощавшись, стал решително спускаться.

'Держись, Гаврилеску, - прошептал он, выйдя на улицу, - ты впадаешь в маразм, стал терять память. Путаешь адреса...' Увидел трамвай и ускорил шаг. Только усевшись у открытого окна, он почувствовал легкое дуновение ветра.

- Наконец-то, - обратился он к женщине, сидевшей напротив. - Будто, будто. - но почувствовал, что не может закончит фразу, и растерянно улыбнулся. - Да, - продолжал он, помолчав, - я недавно сказал приятелю... будто... будто побывал в Аравийской пустыне. Полковник Лоуренс, если вы о нем слышали...

Женщина продолжала смотреть в окно...

- Теперь через час-другой насту пит ночь. Темнота, я хочу сказать, ночная прохлада. Наконец-то... Можно будет вздохнуть.

Кондуктор в ожидании глядел на него, и Гаврилеску стал рыться в своих карманах.

- После полуночи сможем вздохнуть, - обратился он к кондуктору. - Что за длинный день, - прибавил он раздраженно, потому что не мог найти бумажник. - Сколько перипетий!.. Ах, наконец-то! - И он протянул кондуктору банкноту.

- Эта уже не годится, - сказал кондуктор, возвращая купюру. - Обменяйте в банке...

- Почему? - недоумевал Гаврилеску, вертя банкноту в руках.

- Изъята из обращения год назад. Обменяйте ее в банке.

- Любопытно! - произнес Гаврилеску, внимательно разглядывая купюру. Сегодня утром годилась. И цыганки берут. У меня были еще три таких, и цыганки взяли.

Женщина побледнела, раздраженно вскочила с места и пересела в другой конец трамвая.

- Не надо было говорить о цыганках при даме, - укорил его кондуктор.

- Все говорят! - возразил Гаврилеску. - Я три раза в неделю езжу этим трамваем и даю вам честное слово...

- Да, это правда, - вмешался какой-то пассажир. - Мы все говорим, но не при дамах. Надо сохранять благоразумие. В особенности сейчас, когда цыганки собрались устраивать иллюминацию. Да-да, и муниципалитет дал разрешение: они устроят в своем саду иллюминацию. Я, могу вам сказать, человек без предрассудков, но иллюминация у цыганок - это вызов!..

- Любопытно, - произнес Гаврилеску. - Я ничего не слышал.

- Пишут во всех газетах, - вмешался в разговор другой пассажир. - Какой позор! - воскликнул он громким голосом. - Безобразие!

Несколько человек обернулись, и под их возмущенными взглядами Гаврилеску потупился.

- Поищите, может, у вас есть другие купюры, - сказал кондуктор. - Если нет, придется вам выйти на следующей остановке.