Наследники Ваньки Каина - Валентин Саввич Пикуль

Клыч приказал другому сотруднику занять место у кухонной двери и послал Климова во двор.

Тот промчался мимо кастрюль, издававших немыслимо сытный чад, мимо скамей с нарубленным мясом, толкнул дверь и вывалился во мрак двора. Тотчас треснул выстрел, и Климов уловил огненную вспышку. Стреляли из сарая.

— Селезнев! — крикнул он и отпрыгнул. Опять выстрелили.

— Туты мы! — отозвался Филин. — Обходи его, гада! Из сарая больше не стреляли. Климов двинулся было по двору и тут же наткнулся на телегу. Около мирно жевала лошадь. Климов обошел эту и вторую подводу, сбоку вдоль стены подкрался к сараю. Дверь его была открыта, в черном ее зеве непроглядная тьма. Шагнув еще раз, он наткнулся на кого-то

Филин? — шепнул он.

Селезнев ответил тоже шепотом: «Брать надо!»

Опять треснуло. Слышно было, как из стены сыплется древесная труха.

Они дышали друг другу в лицо, у обоих громко стучали сердца. — Как брать будем? — шепнул Селезнев.

У Климова от возбуждения сел голос. Он не мог даже ответить. Надо было принимать решение. Касаясь досок стены, чтобы не потерять дороги, он тронулся вдоль сарая. За углом луна светила прямо в лицо, озаряя серые доски до самых стыков. Довольно высоко над землей чернело окно.

Климов оглянулся — поблизости лежало бревно. Он поднял его, подтащил к стене, осторожно приставил и, обхватив всем телом, стал медленно вползать по нему наверх. Вот и окно. Он ухватился за него, дряхлая рама хрястнула, у самого уха свистнула пуля, и только потом дошел треск выстрела и сразу же повторился, но стреляли уже не в него. Там, внизу, в сарае, шла борьба. Он, упираясь сапогами в сучья, подполз к самому окну и взглянул вниз. Матерясь и хрипя, ворочалась во тьме куча тел. Ничего нельзя было разобрать. Неловко перебросив вперед ноги, он просунул их в окно и спрыгнул.

Перед ним возились трое.

— Петро, где ты? — крикнул он, и в тот же миг кто-то, расшвыряв остальных, вскочил. Не отдавая себе отчета, Климов ударил его рукояткой револьвера, и тот, охнув, осел.

Двое навалились на него, крутя и выворачивая локти.

— Выходи! — прохрипел Филин. Тяжело дыша, они поволокли оседающего бандита к выходу.

У двери в дом уже ждали остальные. Луч фонаря ударил в обросшее широкое лицо задержанного. Тот заморгал, попытался отвернуться.

Здорово, Пал Матвеич, — сказал Клыч. — Достали тебя все-таки.

Ништо, — сказал Тюха. — Пуля на пулю, баш на баш.

В тебе нашей что-то не вижу, — сказал Клыч.

А ты скажи своим легавым, пусть отпустят, — выхрииел Тюха и стал опускаться. — Под ребро пульнули, гады.

Взять! — приказал Клыч. — Климов, позови хозяина.

Тюху поволокли за дом. Климов ринулся было в кухню, но хозяин, отдуваясь и утирая пот, спешил уже сам.

— Начальник зовет. — Климов распахнул перед ним дверь.

Во дворе свистел ветер. Пахло помоями и вылитым в окно самогоном.

— Что, Брагин, — сказал Клыч, поглядывая на луну, — понял, чем дело для тебя пахнет? — По какой статье паяешь, начальник? — Хозяин угрюмо смотрел в грудь Клычу.

— И за незаконную торговлю самогоном, и за укрывательство уголовного элемента.

Оба помолчали. Слышно было, как шумят внутри дома ожившие после ухода сотрудников гости и как шумно дышит хозяин.

Может, избегнуть есть тропка? — спросил изменившимся голосом Брагин.

Избегнуть — нет. Отсрочить могу, — Клыч сунул в карман куртки наган, — а потом, может, суд и скостит по амнистии.

Освети, начальник.

Могу, — Клыч помолчал. Потом посмотрел на хозяина. — И чайную твою до другого раза погожу запирать. Вопрос есть. Ответишь, ходи в козырях.

Ну? — Брагин перестал дышать.

Кто пришил Клембовских?

Не взыщи, — развел руками Брагин. — Не знаю.

Климов, — сказал Клыч, — начнем опечатывать. Ты, Брагин, собирайся.

Побойся бога, начальник, — застонал Брагин.

Кто пришил Клембовских?

Кот, — после долгого молчания сказал Брагин и испуганно обернулся. Никого не было. Только дверь кухни подрагивала от ветра.

Сообщи, когда появится, — сказал начальник. — Климов, пошли.

Глава II

В семь его растолкал Стас.

— Службу проспишь, — сказал он и умчался.

Климов, с трудом продрав глаза, стал собираться. Майское солнце било в окно. По комнате медлительно двигался золотой водоворот пылинок. Дерево подоконника было теплым от падавших лучей. Из распахнутых створок окна широко входил запах цветущего сада и свежевскопанной земли.

Он вышел на крыльцо. Стас бегал по саду, и за ним с лаем носился щенок. Потом Стас стал наклоняться, раскидывать руки и приседать. Каждый день с неумолимой строгостью Стас развивал свое щуплое тело гимнастикой Мюллера. Климов сбежал во двор, размялся, поиграл полуторапудовичком, сохранившимся у хозяйки от былых торговых времен, потом ополоснулся водой из ведра и быстро оделся. Голубая рубашка с галстуком и штатский костюм стесняли его, но костюмы им всем были куплены угрозыском с процентов, полученных от продажи имущества банды Ванюши. Клейн считал, что агент губрозыска должен быть одет, как большинство населения города. А теперь все больше входила в моду штатская одежда, хотя в губкоме, губисполкоме и в некоторых других учреждениях все еще не решались изменить френчу и галифе. Война только что кончилась, да и кончилась ли? На севере добивали Пепеляева. Владивосток лишь полгода как стал советским. Подошел Стас.

— Поедим?

— Есть что?

— Хозяйка в кредит дала.

Пока ели, Стас листал книжку по цветоводству. В последнее время он бредил цветами. Добыл где-то семян и под смешки хозяйки засадил ими угол сада. Не было на свете более рачительного цветовода.

— Мне вчера Селезнев втык сделал, — говорил Стас, жуя горячую картофелину и морщась от ее жара, — говорит, я должен политпросветработу усиливать. А то, говорит, всякие там Гонтари черт знает какую бузу разводят, а мы им отпора не даем. — Не знаю, — сказал Климов, — за что Гонтарю давать отпор. Нормальный парень… А вот Селезнев твой… — Селезнев человек идеи, — перебил его Стас. — А нот Гонтарь и Филин — это точно: сознательности в них не вижу.

— Плохо свое дело делают? — спросил Климов. — Не припомню, чтобы тот или другой на дежурство не вышли, с опасной операции сбежали…

Разве только в этом человек познается?

В чем же, Стас? — спросил Климов, подчищая тарелку. — Объясни ты мне: живет на свете человек, хорошо делает свое дело, не подставляет другим ногу, смотрит на мир, видит его радости и с ними радуется, видит его недостатки и пытается их исправить. Разве это плохой человек?

Эх, Витя, —