Звездочёт - Леонид Самофалов

– И не ждите. Только после обеда.

Начал расходиться и пожилой народ, а Буграев вышел на тракт, где первая же проезжавшая машина обдала его тучей пыли – чуть не задохся.

Дойдя до тропинки, сбежал по ней и берегом лужи направился к будке, у ее крыши пучком сходились провода от столбов. Было видно: тропинкой пользовались редко, ибо она норовила зарости травой, лишь кое-где попадались совсем голые участки; земля тут оставалась влажной во всякое время дня и жирно поблескивала. На первой же плешине Кузьма Николаевич углядел след велосипеда. Ишь ты! Вон как!!

А потом попалась длинная ложбинка, на дне ее стояла водица. Объезжать такую и днем в голову не придет, а ежели велосипедист ехал тут ночью?.. Ночью он ее навряд ли даже заметил, потому как ночи стоят темные, безлунные, а у велосипедиста если и была фара, то он ее не включал. Да, хоть что мне говорите, а он ею не пользовался! Почему? А потому что далеко видна.

Следов вот что-то слишком много. А, Кузьма? Можно подумать, не один велосипедист проезжал… Впрочем, один. Это от неожиданности кажется, будто не один, а как сообразишь, то получается, он несколько раз переезжал эту ложбинку. Туда – обратно. Через какое-то время снова: туда – обратно.

И след знакомый, правда? Одна покрышка пропечатана четко, другая бледновато. Ну прямо до того интересно!.. Интересно до того, что хочется пофантазировать. Вот, скажем, этот ночной велосипедист катался да катался себе по тракту, от нечего делать прокатился по Октябрьской, завернул в переулок, выскочив из него, за секунду пересек тракт и сразу попал на тропинку. По ней он подъехал к будке, затем отъехал. Через некоторое время подъехал снова, а уж затем отъехал совсем, то есть навсегда.

Зачем же понадобилась ему будка, которую называют трансформаторной, а некоторые просто зовут подстанцией?

Чтобы сначала обесточить село, а через полтора часа снова дать ток. Если у кого-то есть другие соображения, просим выступить. Нет других соображений. Идем дальше. Вот будка, дверь из толстого железа с белым черепом, накрест пробитым черными молниями. Дверь заложена стальной полосой, а полоса вставлена в массивную петлю, а в петле болтается бо-ольшущий плоский замок, а ключ от него должен быть…

Насчет ключа – минуточку.

…Прохладное все-таки утречко. Солнце еще не бьет напрямую в дверь, поэтому и полоса, и дверная ручка, и замок покрыты бисерными капельками влаги. Разумеется, ни следа отпечатков. На латунном кружке снизу замка, где есть щелочка для ключа, ни царапинки. Выходит, и к этому непростому замку ключ тоже не подбирали, его уже имели в кармане. Вот ведь сколько разных ключей должен был иметь любитель легкой наживы.

Озорник эдакий!

Это ты меня, значит, столько раз награжденного и премированного за отличное несение службы, меня, у кого стопроцентная раскрываемость стабильно держится десятки лет, меня, Кузьму Буграева, на состязание умов вызвал? Да-авай!!

Интересно даже посмотреть, кто это матерого лиса вздумал вдруг обвести вокруг пальца.

Достал Кузьма Николаевич пачку «Беломора», закурил и огляделся.

Огляделся он: степь да степь кругом, степь просторная, бескрайняя. Не калмыцкая, что ровна, как стол, а равнина всхолмленная. Где-то ковыльная, где-то полынная, где-то распаханная и засеянная ячменем да пшеницей. Она и с овражками да каменистыми бугорками, она и с еловыми да березовыми колками, что за Уралом, в Европе то есть, зовутся дубравами. Только нет нигде таких берез, как здесь: стволы их до того белы, что и в безлунье светятся, угадываются в темноте.

Такая вот она, его родина, родина нагайбаков. Давно когда-то, при царе Горохе, часть коренных жителей – татар отделилась от магометанства и была крещена русской церковью. От них-то, крещеных, и пошли нагайбаки. Сами же и шутят: мы, говорят, стопроцентные атеисты, от магометанства ушли, а к христианству так и не пришли.

Но обычаи русские переняли, традиционное скотоводство начали совмещать с земледелием и постепенно перестали отличаться от всех крестьян, сколько их есть от Прибалтики до Приморья.

Вот только сабантуй остался – светлый праздник с песнями и танцами, призами и наградами за честный труд. И уж, конечно, со спортивными состязаниями. Со школьных лет любимый праздник! Уже тогда выделялся Кузя Буграев среди многих по стрельбе из малокалиберной винтовки и национальной борьбе. Призами и наградами дом отцовский полнился.

До войны в Шурале не было средней школы, только семилетка. Он хорошо учился, и на семейном совете решено было определить его в райцентровский интернат. Окончит, мол, десятилетку, а там, глядишь, на инженера поступит, будет жить в Магнитогорске, а то и в Челябинске.

Десятилетку Кузьма закончил, а буквально на другой день началась война. Записывать его, семнадцатилетнего, на фронт решительно отказывались. Долго он с другом своим и односельчанином Егором Ганелиным обивал порог военкомата, однажды услышал: Буграева берем.

Еще бы не взять, причитал Егор: ворошиловский стрелок, чемпион области по классической борьбе в своей весовой категории! Тут как минимум: либо в снайперы, либо в разведчики. И заплакал Егор при расставании: «Не везет, зараза! Хоть удавись!» Ему повезло – через год. Попал под Ростов, от него до Волги бочком отходил, а уж потом, пройдя через огненный смерч Сталинграда, весь путь до самой Праги пешком прошагал.

А Буграева с небольшой группой ровесников куда-то везли да везли, наконец привезли, и оказалось – в военно-морское авиационное училище, но не летчиков, а технического состава. Еще то счастье, что учили по ускоренной программе; двух лет не минуло, как очутился Кузьма в Заполярье. Все у них было, как у моряков: и «вахта», и «камбуз», и тельняшки, и прочее, но по прибытии к месту службы выяснилось: на базе летающих лодок нет летающих лодок, зато есть совершенно, так сказать, сухопутные истребители, которые базируются на аэродроме по соседству. И не волнуйтесь, друзья, форма одежды та же и камбуз тоже камбуз.

Спортивная закалка помогала Кузьме работать без устали. В общем-то тут все проявляли нечеловеческую выносливость, но Буграеву всегда было легче. Тем не менее и он навсегда усвоил, что война – это прежде всего непрерывный, тяжкий и яростный труд. За него и представляют не к трудовым, а к боевым наградам. Правда, первый орден Красного Знамени сам он получил именно за боевые заслуги…

Закончилась война с Германией, он оказался нужным на Дальнем Востоке. Не отпустили, однако, и тогда, когда была разгромлена милитаристская Япония: для укрепления границ Союза нужны были люди знающие, опытные, прошедшие войну. И еще несколько лет служил, как в песне поется, на самых дальних наших островах.

Возвращаясь в Шуралу, думал по дороге, что пришла пора обзаводиться семьей, приобретать мирную профессию, снова приобщаться к привычному с малых лет крестьянскому труду. Что он умеет, чему научился? К счастью, не только быстро собирать и качественно ремонтировать отечественные самолеты да разные заокеанские «аэрокобры», «спитфайеры», «бостоны», он умеет водить машины и гусеничные тягачи, ибо на военной службе в постоянном ходу взаимозаменяемость, вот и научился. Ну, а если надо будет развернуть в другую сторону, так он и на инженера может поучиться, как мечталось когда-то: годы позволяют. Юным ушел, молодым вернулся.

В райцентре первым делом заглянул в райком партии – узнать, как и когда встать на учет, каков тут порядок, а его вдруг пригласили к секретарю. И тот, крайне занятой, без обиняков предложил работать в милиции.

Могли бы мы отказаться? Конечно, кто ж нам мешал. Нашли бы и причины, заставить нас не могли. А главная причина – послужите с мое, я-то лично вот так наслужился!

Но секретарь не стал ни заставлять, ни уговаривать, он просто проинформировал: позавчера в Шурале застрелен участковый, да и вообще, прямо скажем, служба тяжелая. За войну и трудные послевоенные годы развелось тут всякого преступного элемента – ох-хо-хо! Многие бандиты и воры пока разгуливают на свободе, да тут еще недавно амнистия была объявлена… В общем, уголовников не убавилось, а прибавилось. Бесчинствуют, угоняют скот, запугивают население. Потому-то среди жителей сел и деревень имеют сообщников, укрывателей, хотя те, вполне возможно, их и ненавидят. Короче, работа – не мед. И не будь вы, Кузьма Николаевич, боевой офицер, мы и не предлагали бы…

– Когда приступать? – спросил Кузьма.

– Хоть сейчас.

Милиция от райкома наискосок. Так и не добравшись еще до родного дома, пошел Кузьма уже оформляться на работу. Мы и до сих пор говорим: не служба, а работа.

Нынче в районном отделе внутренних дел по штату шестьдесят человек. В то время, когда Буграев начинал, было… семеро. Участковым приходилось дежурить в райотделе, и он еженедельно проделывал путь в тридцать километров от Шуралы верхом, через сутки – обратно.