Охота на мух. Вновь распятый - Лев Златкин

Мир-Джавад ловил завистливый взгляд летчика, и дьявольская ухмылка играла на его тонких губах.

«Не угощу, а то ты мне самолет разобьешь, не потому, что мне жалко самолета, пожалуйста, разбивай на здоровье, но без меня, — думал Мир-Джавад, делая вид, что наливает себе коньяк и пьет его, опрокидывая пустой стаканчик в рот, он не забывал закусить шоколадом „Люкс“, что убеждало пилота лучше, чем он видел бы, как коньяк вливается в глотку Мир-Джавада. Ладно, хватит делать вид, надо и пилоту половину оставить, чтобы пасть заткнул… Интересно, кого он с собой прихватит?»

Мир-Джавад вылил немного коньяка на воротник, дождавшись, когда машину резко тряхануло.

— Эй, извозчик, осторожно, трудно яму объехать, что ли?

— Ты думаешь, здесь тебе столичный проспект? Давай местами поменяемся: ты бери штурвал, а я коньяк пить буду. По рукам?

— Держи бутылку, там ровно половина, честно… Только поклянись, что дома выпьешь, а то на меня и так наговаривают, что я всех друзей спаиваю, мулла после утреннего намаза прямо намекал, в лоб почти. Билмир?

— Маленький, что ли, на работе не пью!

Мир-Джавад встал с кресла, незаметно вытер бутылку и отдал ее пилоту.

— Пей, аксакал, да дело разумей!

— Чего дело?

— Разумей, говорю.

— А что это?

— Сам не знаю, в столице, слышал, говорят.

— Может, ругательство такое?

— Может, но звучит хорошо.

— Нет, не ругательство: умей, а это — разумей, разучись, значит…

— Умный! Слушай, какой умный ты, э!

— А ты думал…

Мир-Джавад вдруг увидел маленькую черную муху, она пролетела мимо Мир-Джавада и села на шлем пилота.

— Вай, смотри, муха на голове у тебя, не двигайся, я ее сейчас убивать буду.

— Из пистолета собираешься стрелять?

— Зачем из пистолета, глупый, я тебе тоже тогда голову прострелю, муха меньше пули, не понимаешь, что ли… Не двигайся.

Мир-Джавад достал нитку резинки, свою вечную спутницу, он эти нитки доставал, аккуратно расплетая самую обычную резинку, на которой держались и его трусы. Секунда, и убитая муха упала на штурвал.

— Снайпер! — похвалил его пилот. — Поищи, может, еще найдешь.

Он сказал просто так, в шутку, а Мир-Джавад стал серьезно высматривать мух и, к удивлению летчика, нашел еще штук шесть и спокойно их расстрелял.

Атабек, услышав радостную весть, как мальчишка, запрыгал и захлопал в ладоши.

— Ай, как ловко получилось, ай, как ловко получилось. Молодец, джигит, инквизиция вся твоя, с потрохами. Бери, владей, только помни: каждое мое слово для тебя закон.

— Зачем обижаешь, отец, каждое твое дыхание для меня — закон… Ой, извините, босс, забылся…

— Ничего, ничего, это от избытка чувств… Слушай, бумаг никаких при сардаре Али не оказалось?

— Никаких, шеф. Я вам докладывал, что он сперва заезжал к Ники, если и были, там оставил, но мне кажется, что бумаг и не было, сардар Али намеревался сначала обсудить все с Ники, а того не было.

— Не было, не было… А если были?.. Ладно, до Ники все равно не добраться пока… Яблоки на столе, угощайся.

Мир-Джавад повернулся к столику взять яблоко и побелел: пирамиду яблок венчала маленькая человеческая голова…

…Днем солдат привез мешок яблок, сказал матери:

— Подарок от Ренка, переберите только, давно стоит, могут попасться червивые…

И уехал. Мать расстелила дерюгу во дворе и высыпала яблоки из мешка… Ее дикий крик оторвал от игры голенького Мир-Джавада. Подбежав к матери, он застал ее лежащей в обмороке возле яблок, а отец спал, зарывшись в яблоки так, что только голова его была видна на вершине горы из яблок. Малыш растолкал мать и спросил ее, когда она открыла пустые глаза:

— Почему папа спит так неудобно?

И не успела мать его остановить, как Мир-Джавад подбежал к отцу и ткнул его в лоб. Голова покатилась с яблочной горы вниз. Мир-Джавад так закричал, что его крик поднял в воздух стаю голубей, и они еще долго кружились в воздухе, не решаясь спуститься на землю… А голову отца уже облепили тучи мух…

…Сейчас Мир-Джавад не закричал, спокойно взял яблоко и откусил такой большой кусок, что стало неудобно жевать.

— Пугает, старый ишак, — злобно подумал он, — бумаг все равно не получишь.

— Нравится?

— Вкусное яблоко, шеф.

— Я о другом.

— Настоящая?

— А как ты думал? Есть у меня один умелец, из настоящих индейцев, племени майя, по узелкам читать не умеет, правда, зато знает, как высушивать головы в горячем песке… Думаю коллекцию оставить по завещанию музею антропологии.

— Что, музей есть, черепа собирает?

— Темный ты, необразованный. Никакую другую должность я бы тебе не доверил, но с инквизицией ты справишься.

— Буду стараться, шеф, в совете только не отказывайте.

— Не откажу, тебе не откажу.

— Совет всесилен… Я могу идти, босс?

— Иди… Стой! — остановил Атабек Мир-Джавада в дверях. — Почему ты убрал моего пилота? Тех двух амбалов убрал, я понимаю, а зачем пилота? Это преданный мне человек, не понимаю.

— Ники будет землю рыть, а на пилота выйдет. А он меня выгораживать не станет: туда летели втроем, скажет, обратно один… В глазах у него читал этот вопрос. Пилот скажет, Ники поймет, чей я человек, вам конец…

— Все звенья обрубил, один ты остался?

— Если других дел не будет, меня тоже надо обрубать…

Атабек внезапно успокоился.

— Понимаешь, значит?

— Слепому ясно…

— Иди, работай!

Мир-Джавад вышел из кабинета. Атабек остался один. Вот оно — новое поколение… А с кем работать? Этот не болтает, а делает и быстро. Но человек для него не человек, все что угодно, но не живой человек со своими бедами, желаниями, мыслями. А этот будет знать только желания начальства и свои желания. Смутные дни наступают. Своих людей мало, приходится таких брать. Опасно с ними работать. Как дрессировщик в цирке: тигры вроде бы и ручные, а скольких учителей уже растерзали, чуть почувствуют слабину… О, черт, забыл!

Атабек позвонил. Вошел секретарь.

— Ушел Мир-Джавад? Верни его немедленно.

Секретарь скрылся… Через некоторое время, в течение которого Атабек сидел, словно загипнотизированный, глядя в одну точку, вошел Мир-Джавад.

— Слушай внимательно, джигит: самое первое дело твое в инквизиции будет знаешь какое?

— Какое скажете, босс!

— Дело Гяурова!

Мир-Джавад молчал.

— Что молчишь?

— Считаю.

— Деньги?

— Время!

Атабек недоуменно посмотрел на Мир-Джавада, и тот поспешил пояснить.

— Сколько времени мне понадобится на это.

— Сколько?

— Примерно месяц.

— Почему не спрашиваешь зачем?

— Приказ не обсуждают.

— Это твой родной дядя.

— Я его с детства помню, такого ничем нельзя остановить: ни подкупить, ни испугать… Убивать его сейчас тоже нельзя, скажут: «террор»!.. Так что месяц нужен, чтобы все подготовить…

…Вазген смотрел с жалостью на Мир-Джавада, как тот занимался своим любимым делом: расстреливал мух. Глаза Мир-Джавада горели от удачной охоты, пальцы в крови, резинка в крови.

— В кого ты такой уродился, мальчик?

— В проезжего молодца!

— В кого, в кого?

— Бабушка так мне говорит: «не в мать, не в отца, а и проезжего молодца».

— У тебя такой замечательный дядя, вот с кого тебе пример надо брать.

— Кому не лень мне примеры дают: в школе, на улице, дома. Одни говорят — эти плохие, другие — эти плохие, третьи — и те, и другие плохие. Отстаньте от меня, я сам себе — «пример».

Блики от оконного стекла плясали на его лице, оставляя кровавые следы, Мир-Джавад, как обычно, вытирал пот со лба окровавленными пальцами… Вазген вновь вспомнил ту ужасную картину, когда он, привязанный к столбу, был вынужден под ударами плетей смотреть, как юнцы, чуть постарше Мир-Джавада, насиловали его молодую жену: они резвились, как щенки, повизгивая от возбуждения, отталкивая друг друга, а потом установили очередь, у предпоследнего не получилось, бессилие вызвало у него злобу и ярость, он выхватил кинжал и распорол живот у лежащей под ним жертвы. Последний, не получив своей доли, ударил убийцу, а тот, вымазав кровью жертвы все лицо, бросился на обидчика. Их разняли: «какие могут быть счеты между своими», заставили пожать друг другу руки и поцеловаться. Второй тоже вымазался в крови. Последнему предложили изнасиловать Вазгена, быстро отвязали его от столба и сорвали штаны, но последний ударил ногой Вазгена по голому заду и ушел, обиженный и неудовлетворенный…

«То же лицо, те же страшные глаза фанатика, одна мысль овладела им, одна безумная мысль, но разве кому докажешь. Я вижу, больше никто… Гяуров, такой хороший человек, и тот о племяннике хорошего мнения: послушный, добрый, поделится последним куском… Видят то, что хотят видеть, не видят, чего не желают понять. Сейчас он жарит мух и спокойно смотрит на их муки, не просто спокойно, а с наслаждением, а потом… Гяуров смеется: „дети всегда растут исследователями, изучают природу, им любопытно“… Это — не изучение, это — самовоспитание»…